Феномен Солженицына

В конце семидесятых годов принес я домой пухлую папку, завернутую в газету и перетянутую шпагатом. Под покровом советской прессы таилась машинопись нового романа Александра Солженицына «Август четырнадцатого». И везти ее, и читать было сопряжено в те годы с известного рода опасностями. За интерес к подобного родам фантазиям люди получали срока, хотя не очень большие (по меркам самого Александра Исаевича), но вполне реальные.

Я прочитал сотни плохо отпечатавшихся страниц, и позвал приятеля, чтобы сравнить впечатление. Опасный труд из квартиры не выпустил, потому мой друг честно отсидел в кресле два раза по пять часов. А потом мы, раскатав бутылочку красного, сошлись на том, что все это тоскливо и совершенно не литературно. Я даже в сердцах заявил, что больше книг Солженицына в руки и не возьму, поскольку просто жаль времени тратить. Даже историческая публицистика американки Барбары Такман «Августовские пушки» показалась куда более художественным текстом. Слово свое я сдержал, без малейшего напряжения. Ни «Узлы», ни «Двести лет...» интереса не вызвали. Поэтому исследование Бенедикта Сарнова читал, в общем, разделяя эмоции автора, его посылки и выводы.

Работа огромная, почти восемь с половиной сотен страниц. Сарнов был лично знаком со своим героем, а потому его суждения, надеюсь, более основательны, чем заключения присяжных литературоведов. Особенность книги — огромное количество цитат. Иногда они кажутся избыточными, мол, автор подменяет свою интеллектуальную деятельность чужой. С другой — все-таки не надо отправляться в путешествие по десяткам и сотням ссылок, чтобы проверить добросовестность исследователя.

Бенедикт Сарнов не любит Александра Солженицына. Он предъявляет ему многие и многие претензии, с которыми и я, в общем, согласен. Есть разговоры и о предательстве в отношениях с людьми близкими и далекими. Сарнов приводит и частичку личного опыта, когда после короткого разговора с Александром Исаевичем он понял, что тот видит человека, только пока тот ему нужен. В этом, замечает автор, Солженицын похож на одного из своих героев — Владимира Ленина. И не случайно на первую страницу переплета вынесены два портрета — Александра Исаевича и Владимира Ильича.

Но если говорить о предательстве, то я бы в первую очередь выделил — отказ от литературы. После замечательного «Ивана Денисовича», все остальное — лишь художественная публицистика. Разбирая описание «батьки усатого» в одном из романов, Сарнов заключает справедливо и точно: «Не Сталина я тут защищаю, а — достоинство литературы . Есть предел, ниже которого художник, давая волю самым низменным своим чувствам, не должен опускаться».

В работе Сарнова убедительно показано, как политик съел в душе человека — художника. «Я — Ленин» — цитирует автор слова Солженицына, которые тот произнес, размышляя о своей работе «Ленин в Цюрихе». Можно, конечно, поставить эту цитату в ряд с известным высказыванием Гюстава Флобера «Мадам Бовари — это я». Да и о Татьяне Лариной кто-то из современников сказал, что главный ее прототип — сам автор. Но все-таки мне вслед Сарнову чудится, что здесь Александр Исаевич больше примеряет знаменитую кепочку, чем снабжает своего протагониста собственными эмоциями. «Какая глыба! Какой матерый человечище!» — определил Ленин (по воспоминаниям Алексея Горького) Льва Толстого. Похоже, что он сам исподволь примерял на себя рубашечку с пояском. Да и Александр Исаевич соотносит себя уже с Лениным, чтобы плыть дальше в революцию. Только — свою революцию, где уже он сам будет главой партии верных. Так в России уже долгое время шествуют рука об руку большая политика и высокая литература. Есть в книге Сарнова несколько десятков страниц, где убедительно показывается роль «Вермонта» в издательских делах русского зарубежья. Что там указали, здесь безусловно исполнили.

Эпиграфом книги Бенедикт Сарнов выбирает определение феномена, взятое из Словаря иностранных слов. Второе значение — субъективное содержание нашего сознания, не отражающее объективной действительности... В сущности, вся работа Сарнова построена на том, чтобы показать несоответствие образа Солженицына и его реального прототипа. И, повторюсь, во многом я с ним согласен. Но только — во многом, только — почти. А почему — осознал где-то месяц назад, когда вдруг в одной московской газете прочитал статью некоего ее колумниста. Имярек — потомок одного из членов железной шеренги Феликса Дзержинского, — поминает добрым словом старых чекистов. Но почему-то в качестве основного дела старой гвардии указывает не разведку, не контрразведку, а — строительство лагерей. Мол, вредительства было тогда очень много. Нет, замечает защитник «вертухаев», скривившись, числились, разумеется и «невинно севшие», но... Ох, подумал я тут же — напустить бы на тебя Александра Исаевича и Варлама Тихоновича! Но — нет их уже, «нету их и все разрешено...»

Все-таки, при всем, что говорилось и будет еще говориться безусловно верного, как в исследовании Сарнова, Александр Исаевич Солженицын был, есть и будет в российской истории величиной замечательной. «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ» — книги великие. Они многое перевернули и прояснили в нашем сознании, и мы должны быть за это благодарны их автору. Так что будем держать в сознании и первое значение понятия Феномен: редкое, необычное явление или выдающийся, исключительный в каком-либо отношении человек... К Александру Солженицыну это определение приложимо в высшей степени. А в каком отношении — надобно уже думать.

Источник: krupaspb.ru

Новая книга критика и литературоведа Бенедикта Сарнова (р. 1927) пристрастна и страстна. Несмотря на сделанную им попытку объективного анализа жизни и трудов Солженицына, основанного на многочисленных фактах литературной и общественной жизни своего героя, авторского отношения к нему Бенедикт Михайлович и не пытается скрыть. Своему приятелю, с которым они беседовали о тогдашних их кумирах, Сарнов честно признался, что ему гораздо легче было бы поверить, что «Один день Ивана Денисовича» написал Сахаров, а водородную бомбу изобрел Солженицын.

То, что было время, когда такое явление, как Александр Исаевич Солженицын, воспринималось как «огонь с неба», неудивительно. Да и сам Сарнов отметал бросавшиеся в глаза нелепости в его сочинениях и спорил с теми, кто указывал на отвратительные черты характера нового «классика», потому что самым главным казалось другое: «Ведь при мне, на моих глазах он в одиночку сражался с могущественной ядерной державой. Он прошел войну, лагерь, одолел смертельную болезнь и сумел открыть миру правду о кошмаре сталинского ГУЛАГа. А какой это великий труженик! Даже не найдя в себе силы прочесть все эти его „Узлы“, я не мог не изумляться одному только количеству написанных им страниц».

Разумеется, профессиональный литератор Сарнов читал и узнавал о Солженицыне несравненно больше обычных читателей, для которых травля Солженицына, его высылка из СССР и сопутствующая ей ложь и клевета не давали возможности услышать хоть какую-то критику писателя. Вот почему в 1989 году Сарнов в предисловии к публикации рассказа «Матренин двор» написал: «До тех пор пока книги Солженицына не опубликованы в нашей стране, его деятельность художника, идеолога, публициста, по существу, остается у нас вне серьезной критики. А это, естественно, создает почву для возникновения культа Солженицына, который ничуть не лучше всякого другого культа».

Ныне книги Александра Исаевича, как и высказывания о нем его почитателей и противников, использованные Сарновым со всеми необходимыми выходными данными, опубликованы и доступны каждому. Да и для чтения «тамиздата» сегодня нет необходимости доставать отношения и разрешения. Читальные залы бывших «спецхранов» библиотек открыты для простых смертных, не говоря уже о возможностях Интернета.

Любопытно же сравнить слова Солженицына: «Наша письменная речь еще с петровских времен то от насильственной властной ломки, то под перьями образованного сословия, думавшего по-французски, то от резвости переводчика, то от торопливости пишущих, знающих цену мысли и времени, но не слову, пострадала: и в своем словарном запасе, и в грамматическом строе, и, самое главное, в складе» — и комментарий Сарнова: «Но ведь именно на этом самом письменном — ущербном — языке, развитие которого после Петра пошло куда-то не туда, была создана ВСЯ ВЕЛИКАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА! И Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь, и Толстой, и Достоевский, и Чехов!» Интересно ознакомиться с собранной Сарновым небольшой коллекцией слов-уродцев, солженицынских языковых перлов: «убывь», «перетаск», «защем», «нельзее», «в раздире» и т.д., которыми можно заполнить сотни страниц. «В сущности, этим вымученным, искусственным языком написана вся его зрелая проза», — утверждает литературовед. Если же читатель сомневается, пусть откроет многотомное «Красное колесо» или «Бодался теленок с дубом» и проверит.

«Идеология — это отрицание настоящего во имя будущего... Это решетка отвлеченных истин, наброшенная на мир и жизнь и делающая невозможным общение, ибо все становится тактикой и стратегией», — процитированные Сарновым дневниковые мысли протопресвитера Александра Шмемана непосредственно относятся к Солженицыну, которого отец Александр доказательно сравнивает с Лениным. Оба они отличались нелюбовью к западной буржуазной демократии, были убеждены в необходимости авторитаризма, полагали, что для достижения цели все средства хороши.

Именно идеология национализма, по мысли Сарнова, «подмяла под себя, подчинила себе, с потрохами съела и совесть его, и ум, и логику, и талант». О том же писал прозаик Лев Копелев в приведенном в книге письме Солженицыну: «Ты ненавидишь всех мыслящих не по-твоему, живых и мертвых (будь то Радищев, будь то Милюков или Бердяев). Ты постоянно говоришь и пишешь о своей любви к России и честишь „русофобами“ всех, кто не по-твоему рассуждает о русской истории. Но неужели ты не чувствуешь, какое глубочайшее презрение к русскому народу и к русской интеллигенции заключено в той черносотенной сказке о жидомасонском завоевании России силами мадьярских, латышских и др. „инородческих“ штыков? Именно это сказка теперь стала основой твоего „метафизического“ национализма, осью твоего „Красного колеса“. Увы, гнилая ось».

Собственно, книга Бенедикта Сарнова и посвящена истории превращения большого писателя, создавшего такие художественные вершины, как «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ» («А тут — открыто, прямым текстом — было сказано (и показано!), что пресловутый Архипелаг ГУЛАГ был не просто опухолью — пусть даже злокачественной и давшей метастазы, — на теле в основе своей здорового организма. Тут уж никаких сомнений не оставалось, что это была самая суть, самая основа созданной Лениным и Сталиным ИМПЕРИИ ЗЛА»), в создателя очередной консервативной утопии и сторонника «вертикали власти», в человека, искренне уверовавшего «в данное ему свыше всеведенье пророка».

После прочтения этой книги становится понятно, почему Сарнов в качестве эпиграфа к ней взял цитату из «Словаря иностранных слов»: «ФЕНОМЕН — 1) редкое, необычное явление или выдающийся, исключительный в каком-либо отношении человек; 2) субъективное содержание нашего сознания, не отражающее объективной действительности».

Анатолий Шикман

Источник: exlibris.ng.ru