РейтингиОтрывок из книги «Скорбь Сатаны»
М А РИ Я КОРЕ Л Л И
Скорбь Сатаны
Москва
2023
2024
УДК 821.111-31
ББК 84(4Вел)-44
К66
Maria Corelli
THE SORROWS OF SATAN
Перевод с английского Влада Чарного
Художественное оформление Натальи Портяной
Корелли, Мария.
К66 Скорбь
Сатаны
/ Мария Корелли ; [перевод с ан-
глийского Влада Чарного]. — Москва : Эксмо, 2024. —
512 с. — (Магистраль. Главный тренд).
ISBN 978-5-04-188715-5
Действие романа происходит в Лондоне в 1895 году. Сата-
на ходит среди людей в поисках очередной игрушки, с которой
сможет позабавиться, чтобы показать Богу, что может развра-
тить кого угодно. Он хочет найти кого-то достойного, кто смо-
жет сопротивляться искушениям, потому что вокруг царит без-
верие, коррупция, продажность.
Джеффри Темпест молодой обедневший писатель, едва сво-
дит концы с концами, безуспешно пытается продать свой ро-
ман. В очередной раз, когда он размышляет о своём отчаянном
положении, он замечает на столе три письма. Первое — от дру-
га из Австралии, который разбогател на золотодобыче, он со-
общает, что посылает к Джеффри друга, который поможет ему
выбраться из бедности. Второе — записка от поверенного, в ко-
торой подробно описывается, что он унаследовал состояние
от умершего родственника. Третье — рекомендательное письмо
от князя Лучо Риманеза, «избавителя от бедности», про которо-
го писал друг из Австралии. Сможет ли Джеффри сделать пра-
вильный выбор, сохранить талант и душу?..
«Скорбь Сатаны» — мистический декадентский роман анг-
лийской писательницы Марии Корелли, опубликованный
в 1895 году и ставший крупнейшим бестселлером в истории
викторианской Англии.
УДК 821.111-31
ББК 84(4Вел)-44
© В. Чарный., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление.
ISBN 978-5-04-188715-5
ООО «Издательство «Эксмо», 2024
I
Известно ли вам, что значит быть бедным? Не ки-
читься бедностью, подобно тому, кто имеет свои
пять-шесть тысяч годового дохода, и все же клянется,
что едва сводит концы с концами, но быть действитель-
но бедным — всецело, мучительно, безобразно бедным
позорной, убогой, ничтожной бедностью? Бедностью,
что вынуждает носить одно и то же платье, покуда оно
совершенно не износится — той, что лишает вас свежего
белья, когда услуги прачки непомерно дороги, что лиша-
ет вас самоуважения, заставляя стыдливо красться вдоль
улиц, когда бы вы могли гордо шагать по ним в кругу
друзей — я говорю о бедности такого рода. Это сокру-
шительное проклятие, погребающее благородные стрем-
ления под тяжестью низменных забот; это нравственная
язва, прободающая сердце благонамеренного человече-
ского существа, делая его завистливым и злонравным,
рождая в нем желание взяться за динамит. Когда он
видит жирную, праздную светскую даму, что проезжает
мимо в своем роскошном экипаже, лениво развалясь на
сиденье, видит ее лицо, испещренное багрово-красны-
ми пятнами, следами непомерного обжорства, — когда
наблюдает, как безмозглый, утонченный модник курит
и предается безделью в парке, как если бы весь мир с его
миллионами честных тружеников были созданы лишь
для беспечных развлечений так называемого «высшего
общества» — вся его благая кровь обращается желчью,
6 Мария Корелли
и страдающий дух восстает с мятежным воплем: «Почему
же, во имя всего святого, все так несправедливо? Поче-
му карманы никчемного бездельника полны золота лишь
благодаря случаю и праву наследования, а я, трудящийся
в поте лица от зари до полуночи, едва могу наскрести на
сытный обед?»
И в самом деле, почему? Почему грешники цветут,
подобно благородному лавру? Я часто размышлял над
этим. Однако теперь я думаю, что способен ответить на
этот вопрос, основываясь на собственном опыте. И ка-
ком опыте! Кто мне поверит? Кто поверит, что столь
необычная и умопомрачающая доля выпала простому
смертному? Никто. И все же это правда — и более прав-
диво, чем многое из того, что зовется истинным. Более
того, мне известно, что многие испытывают злоключе-
ния, подобные моим, подпав под то же самое влияние,
возможно, иногда в их сознании мелькает мысль о том,
что они погрязли во грехе, но воля их слишком слаба,
чтобы разорвать ту сеть, в которую они попались добро-
вольно. Усвоят ли они урок, преподанный мне? Пройдут
ли столь же горестную школу под оком столь же грозного
надзирателя? Смогут ли постичь, как я, неволей — всеми
фибрами моего умственного восприятия — необъятный,
неделимый, деятельный Разум, что трудится беспрестан-
но, хоть и безмолвно, бесконечного во времени, безус-
ловно существующего Бога? Если случится так, тьма их
сомнений рассеется, и вся мнимая мирская несправед-
ливость обернется чистой воды беспристрастностью. Но
пишу я без надежды в чем-либо убедить или просветить
своих современников. Мне слишком хорошо известно,
сколь они строптивы — судить об этом я могу по себе.
В том, как горделиво я когда-то верил в себя, меня не
превзошел ни один из людей на всем земном шаре. И я
отдаю себе отчет в том, что остальные находятся в схо-
жем положении. Я всего лишь желаю изложить здесь со-
бытия своего жизненного пути в том порядке, в котором
Скорбь Сатаны 7
они сменяли друг друга, предоставив более смелым умам
рассуждать о загадках человеческого существования со-
образно их силам.
Стояла жестокая зима, которую еще долго будут вспо-
минать как одну из самых суровых в этих широтах, когда
великая волна холодов захлестнула не только славный
британский архипелаг, но и всю Европу, а я, Джеффри
Темпест, один во всем Лондоне умирал от голода. В на-
ши дни голодный человек редко у кого вызывает заслу-
женное сострадание — столь редки те, что могут в него
поверить. Достойные люди, те, что только что наелись до
отвала, больше всех прочих проявляют недоверие, а кое
у кого из них рассказы о том, что где-то голодают люди
и вовсе вызывают улыбку, словно являются обыденны-
ми послеобеденными анекдотами. Или, с раздражающей
рассеянностью, столь характерной для великосветской
публики, что, задавая вопрос, не дожидается, пока на
него ответят, или не понимает услышанного, для сытно
отобедавших, которые, услышав, что кто-то умирает от
голода, лениво бормочут: «Какой ужас!», и возвращают-
ся к обсуждению последних веяний моды, чтобы убить
время, иначе время убьет их абсолютной скукой. Сам
факт того, что кто-то голоден, звучит грубо, плебейски,
и о нем не упоминают в приличном обществе, где каж-
дый всегда ест больше, чем ему требуется. Однако в те
дни, о которых я говорю, мне, с некоторых пор ставше-
му объектом всеобщей зависти, слишком хорошо был
ясен жестокий смысл слова «голод» — грызущая боль,
тошнотворная слабость, безжизненное оцепенение, не-
утолимая животная потребность в одной лишь пище; все
эти чувства в достаточной мере страшат тех, кто по не-
счастью испытывает их каждый день, но если они при-
чиняют страдания тем, кто вскормлен в неге и воспитан
в манере, присущей джентльмену — Боже упаси! — их
боль куда сильнее. Я чувствовал, что не заслуживал тех
несчастий, что на меня обрушились. Я трудился, не жа-
8 Мария Корелли
лея сил. С тех пор, как умер мой отец и я обнаружил,
что все состояние, которое, как я полагал, унаследую от
него, до последнего пенни достанется сонмищу креди-
торов, и от всего нашего дома и имения мне останется
лишь украшенный камнями миниатюрный портрет ма-
тери, отдавшей свою жизнь, чтобы я появился на свет, —
с тех самых пор я работал не покладая рук, от зари до
заката. В своем университетском образовании я избрал
единственную стезю, для которой, как мне казалось, я
был пригоден — литературную. Я пытался устроиться
почти в каждое лондонское издание — многие мне от-
казали, иные дали испытательный срок, но ни одно не
платило на постоянной основе. Каждый, кто стремится
превратить свой мозг и свое перо в источники постоян-
ного дохода, в начале пути удостаивается участи изгоя.
Он никому не нужен; его все презирают. Над его потуга-
ми потешаются, рукописи швыряют ему в лицо, не читая
их, и он вызывает у всех столько же интереса, сколько
убийца, сидящий в камере смертников. Убийца хотя бы
накормлен и одет — его навещает достойный священник,
и даже тюремщик иногда снисходит до того, чтобы пере-
кинуться с ним в карты. Но человек, наделенный даром
мыслить оригинально и выражать эти мысли, для всех
облеченных властью куда хуже самого отпетого негодяя,
и все чинуши едины в своем стремлении растоптать его
при любой возможности. В мрачном молчании я сно-
сил пинки с тычками и продолжал жить дальше — не из
любви к жизни, но лишь потому, что презирал трусливое
насилие над самим собой. Я был достаточно молод и не
так легко расставался с надеждой — призрачной надеж-
дой на то, что придет и моя очередь — быть может, вечно
вращающееся колесо фортуны вознесет меня наверх так
же, как перемалывает сейчас, едва способного влачить
свое жалкое существование — хотя дни мои сменяли
друг друга, ничего не менялось. Почти шесть месяцев я
работал в должности рецензента в одном известном ли-
Скорбь Сатаны 9
тературно-художественном журнале. Мне присылали по
тридцать романов в неделю для «критики» — я взял при-
вычку наскоро пролистывать восемь или десять из них,
писать разгромный обзор на эти случайно выбранные
романы, а оставшиеся вообще не удостаивал внимани-
ем. Я обнаружил, что подобный образ действий считался
разумным, и какое-то время редактор, щедро плативший
мне по пятнадцать шиллингов в неделю, был мною дово-
лен. Но меня сгубил единственный случай, когда, пойдя
против собственных правил, я тепло отозвался об одном
произведении, сообразно совести сочтя его оригиналь-
ным и превосходно написанным. Его автор оказался за-
клятым врагом владельца журнала, и, к несчастью для
меня, мой хвалебный отзыв опубликовали; так взаимная
вражда пересилила правый суд, и я был незамедлительно
уволен.
После этого я влачил довольно жалкое существова-
ние; мне перепадала кое-какая халтура из ежедневных
газет, меня кормили обещаниями, которые никто не со-
бирался сдерживать, пока той самой зимой, в январе, я
не остался без единого пенни, на пороге голодной смер-
ти, к тому же задолжав месячную оплату за убогую квар-
тирку в переулке недалеко от Британского музея. Весь
день я устало таскался из газеты в газету в поисках рабо-
ты, и везде меня ждал отказ. Все возможные должности
были заняты. Также я безуспешно пытался пристроить
собственную рукопись — художественный роман, по
моему мнению, вполне достойный; но все рецензенты
в издательствах сочли его никуда не годным. Как я узнал
позже, все эти «рецензенты» по большей части сами яв-
лялись романистами; в свободное время они читали чу-
жие произведения и оценивали их. Подобное положение
дел казалось мне несправедливым; я всегда полагал, что
оно благоприятствует посредственности, подавляя рост-
ки оригинальности. Здравый смысл подсказывает, что
писатель-рецензент, занимающий определенное место
10 Мария Корелли
в литературной среде, скорее станет продвигать авторов-
однодневок, нежели тех, что способны потеснить его на
этом поприще. Как бы то ни было и сколь порочна ни
была сложившаяся система, суждение обо мне и моем
литературном детище было крайне предвзятым. Послед-
ний из посещенных мною издателей оказался человеком
вполне добродушным и не без некоторого сочувствия
окинул взглядом мое истрепанное платье и худое лицо.
— Мне жаль, — сказал он, — мне очень жаль, но ре-
цензенты мои высказались единодушно. Из того, что я
от них слышал, я заключаю, что вы слишком серьезны.
Кроме того, позволили себе несколько саркастических
выпадов в сторону общественности. Любезный госу-
дарь, так не пойдет. Никогда не вините общество — оно
покупает книги! Вот если бы вы написали остроумный
любовный роман, с пикантными нотками, и даже куда
более пикантный, чем дозволено, то угодили бы вкусу
современной публики.
— Прошу прощения, — несколько вяло возразил я, —
но уверены ли вы в том, что хорошо разбираетесь во вку-
сах современной публики?
Он улыбнулся мне снисходительной, довольной улыб-
кой, без сомнения считая, что подобный вопрос я задал
исключительно благодаря собственному невежеству.
— Разумеется, я в этом уверен, — ответил он. —
В мои обязанности входит знать о потребностях публики
так же хорошо, как о содержимом своих карманов. Пой-
мите меня — я не предлагаю вам писать о чем-то совер-
шенно непристойном, оставим это эмансипированным
женщинам, — тут он засмеялся — но могу заверить вас
в том, что высококлассная художественная проза плохо
продается. Прежде всего ее не любят критики. Но и кри-
тикам, и общественности придется по вкусу чувствен-
ный реалистический роман, написанный лаконичным
газетным языком. Литературный, аддисоновский язык —
это ошибка.
Скорбь Сатаны 11
— Значит, по-вашему, я и сам — ошибка, — прого-
ворил я, натянуто улыбаясь. — В любом случае, если вы
действительно говорите правду, мне стоит отложить перо
и попробовать свои силы в ином ремесле. Я достаточно
старомоден, чтобы считать профессию литератора до-
стойнейшей из возможных, и мне не по пути с теми, кто
сознательно способствует ее разложению.
Он бросил на меня косой взгляд, в котором мелькну-
ли недоверие и пренебрежение.
— Так-так! — воскликнул он. — Вижу, есть в вас не-
что донкихотское. Ничего, это пройдет. Не желаете ли
отужинать сегодня в моем клубе?
На его предложение я, нимало не раздумывая, ответил
отказом. Я видел, что ему известно, в каком бедственном
положении я нахожусь, и моя гордость — или тщеславие,
если угодно — поспешно пришли на выручку. Я торо-
пливо пожелал ему всего хорошего и ретировался в свою
квартиру, прихватив отвергнутую рукопись. По прибы-
тии, едва я ступил на лестницу, мне встретилась хозяй-
ка, спросившая, «не соблаговолю ли я уладить дела» на
следующий день. Бедняжка обратилась ко мне учтиво,
и не без некоторой сочувственной робости. Столь явное
проявление жалости с ее стороны наполнило мою душу
желчью так же, как предложение издателя накормить ме-
ня ужином уязвило мою гордость — и с совершенно на-
хальной уверенностью я немедленно пообещал принести
ей деньги в удобное для нее время, хоть и не имел ни ма-
лейшего представления о том, где и как раздобуду требу-
емую сумму. Расставшись с ней, я закрылся у себя в ком-
нате, швырнув бесполезную рукопись на пол, бросился
в кресло и крепко выругался. Ругань придала мне бодро-
сти, и это казалось мне естественным — хотя от недо-
едания я порядком ослаб, но все же не настолько, чтобы
лить слезы — и бранные слова приносили мне такое же
облегчение, какое, я полагаю, испытывает взволнован-
ная женщина, разражаясь плачем. Сраженный отчаяни-
12 Мария Корелли
ем, я не мог ни плакать, ни взывать к Богу. Откровенно
говоря, в бога я вовсе не верил — тогда не верил. Я был
самодостаточным смертным, презиравшим дряхлые суе-
верия так называемой религии. Разумеется, воспитан я
был в духе христианства, но в моих глазах вера утрати-
ла всяческую пользу, стоило мне осознать абсолютную
неэффективность христианских священников в реше-
нии насущных жизненных вопросов. Душа моя без руля
и ветрил неслась среди хаоса, разум тяготил груз мыслей
и честолюбия, а тело бедствовало. Положение мое было
отчаянным — и сам я пребывал в отчаянии. Если бла-
гие и падшие ангелы играли в кости и победившему до-
ставалась человеческая душа, то в этот самый миг кто-то
из них делал решающий бросок ради моей собственной.
И все-таки, несмотря на все это, я чувствовал, что сделал
все, что было в моих силах. Меня загнали в угол мои со-
временники, теснили, не давая жить, но я боролся, как
только мог. Я трудился честно, терпеливо — и бесцель-
но. Я знал негодяев, что получали кучу денег, и жуликов,
что сколотили целое состояние. Они благоденствовали,
и это, по-видимому, служило доказательством того, что
честность все же не являлась лучшей политикой. Что же
мне оставалось делать? Как мог я ступить на путь иезу-
ита, злодействуя ради собственной выгоды? Такие отре-
шенные мысли мелькали в моей голове, если только эту
отупелую блажь можно было назвать мыслями.
Ночь была невероятно холодной. Мои руки совсем
онемели, и я пытался отогреть их при помощи масляной
лампы, которой хозяйка все еще разрешала пользовать-
ся, несмотря на долги. Тут я заметил три письма на сто-
ле — одно в длинном синем конверте, видимо, повестка
в суд или уведомление о возврате моей рукописи; на дру-
гом была марка Мельбурнского почтамта; третий кон-
верт был плотным, квадратным, с красно-золотой ко-
роной на обороте. Я равнодушно перевернул их, выбрав
то, что пришло из Австралии, и взвесил его на ладони,
Скорбь Сатаны 13
прежде чем открыть. Я знал, от кого оно, и рассеянно
думал о том, какие вести в нем заключались. Несколько
месяцев назад я подробно рассказал о своих трудностях
и растущих долгах старому приятелю из колледжа, что
счел маленькую Англию недостойной своих амбиций,
и отплыл навстречу огромному новому миру, намерева-
ясь заняться золотодобычей. Дела у него, как я понял,
шли хорошо, а положение его было весьма прочным,
и я отважился прямо попросить у него пятьдесят фунтов
взаймы. Без сомнений, передо мной был его ответ, и я
помедлил, прежде чем вскрыть печать.
— Конечно, меня ждет отказ, — проговорил я впол-
голоса. — Каким бы добрым ни был друг, если про-
сить у него денег, он вскоре очерствеет. Он рассыплется
в сожалениях, скажет, что дела идут скверно и времена
нынче дурные, в надежде, что я вскоре найду выход сам.
Я уже слышал подобное. В конечном счете, стоит ли мне
надеяться на то, что он отличается от всех прочих? Ведь
нас ничего не связывает, кроме дружеских дней, прове-
денных в стенах Оксфорда.
С этими словами у меня вырвался невольный вздох,
и на мгновение туман застил мои глаза. Я снова увидел
башни безмятежного колледжа Модлин, тени благо-
родных зеленых деревьев на дорожках университетско-
го городка, где мы — я и человек, чье письмо я сжи-
мал в руке, — прогуливались в дни беззаботной юности
и мечтали о том, что нам, двум гениям, суждено возро-
дить духовность этого мира. Мы любили классиков —
нас переполняли строки Гомера, мысли и максимы бес-
смертных греков и латинян, и я искренне считаю, что
в те дни мечтаний мы думали, что и в самих нас есть
что-то от героев. Но вскоре мы оказались на арене обще-
ства, лишившей нас возвышенных надежд — мы были
всего лишь обыкновенными деталями механизма, и ни-
чем иным — однообразная работа и проза повседневной
жизни оттеснили Гомера на задний план, и вскоре мы
14 Мария Корелли
обнаружили, что общество куда больше интересовалось
очередным пошлым скандалом, а не трагедиями Софок-
ла или мудростью Платона. Что ж! несомненно, наши
мечты о том, что с нашей помощью возможно преобра-
зовать мир, где потерпели поражение Платон и Христос,
были глупыми, однако самый закоренелый циник не
станет отрицать, что приятно оглянуться на дни минув-
шей молодости и вспомнить, что хотя бы тогда, возмож-
но в последний раз в жизни, он был полон благородных
побуждений.
Лампа горела все хуже, и мне пришлось подровнять
фитиль перед тем, как снова приняться за чтение. В со-
седней комнате кто-то играл на скрипке, и играл хо-
рошо. Смычок извлекал ноты нежно, и в то же время
с некоторой живостью, и я слушал, испытывая смутное
удовольствие. От голода я так ослаб, что был почти без-
различен ко всему вокруг, балансируя на грани оцепе-
нения, и пронзительная сладость музыки, взывающей
к чувственной и эстетической сторонам моей натуры, на
миг пересилила животный инстинкт.
— Вот так! — пробормотал я, обращаясь к незримо-
му музыканту. — Ты упражняешься, пиликаешь на своей
скрипке, и за это, несомненно, получаешь жалкие гро-
ши, на которые едва можно протянуть. Быть может, ты,
бедняга, играешь в каком-то дешевом оркестрике, а мо-
жет, даже на улицах, и голодаешь здесь, в квартале, где
живет элита, не смея надеяться, что обретешь популяр-
ность и склонишь колено перед его величеством — а ес-
ли у тебя и была такая надежда, она безнадежно утраче-
на. Играй, мой друг, играй! Твоя музыка приятна слуху
и кажется, ты счастлив. Правда ли это? Или ты, как и я,
стремительно катишься на дно?
Скрипка звучала тише, прежняя мелодия сменилась
печальной, и ей вторили градины, бившиеся в ставни.
Порывистый ветер свистел под дверью, завывал в дымо-
ходе — холодный, будто касание смерти, настойчивый,
Скорбь Сатаны 15
как нож, пронзающий плоть. Я задрожал, склонился
над чадившей лампой, приготовившись узнать, что за
новости пришли из Австралии. Едва я открыл конверт,
на стол упал вексель на пятьдесят фунтов, которые я мог
получить в одном известном лондонском банке. Сердце
мое встрепенулось от облегчения и благодарности.
— Джек, старина, как я ошибся в тебе! — восклик-
нул я. — Выходит, сердце у тебя доброе.
И я, глубоко тронутый тем, с какой легкостью мой
друг проявил щедрость, жадно принялся за чтение. Пись-
мо было недлинным; очевидно, писалось оно в спешке.
«Дорогой Джефф!
Мне жаль слышать, что ты в столь тяжелом поло-
жении; это напрямую говорит о том, какого сорта дурни
по-прежнему преуспевают в Лондоне, пока такой способ-
ный человек, как ты, тщетно пытается найти себе место
в литературном мире и добиться признания. Думаю, что
все дело тут в связях, а деньги — единственное, что влия-
ет на ход любого дела. Вот пятьдесят фунтов, о которых
ты просил, пожалуйста, — и не спеши мне их возвращать.
В этом году я окажу тебе еще одну услугу, и пошлю к тебе
друга — настоящего друга, без обмана! С собой у него будет
рекомендательное письмо от меня, и между нами говоря,
старина, для тебя нет ничего лучше, чем препоручить ему
себя и свои литературные дела. Он знает всех, всю хи-
трость издательского дела, всю шайку газетчиков. Кроме
того, он ярый филантроп, и особенно приятно ему обще-
ство духовенства. Ты скажешь, что это довольно стран-
ная наклонность, но он откровенно признался мне, что при-
чина столь причудливой симпатии кроется в его несметном
богатстве: он попросту не представляет, что делать со
всеми своими деньгами, а достопочтенное духовенство
всегда готово подсказать ему, как ими распорядиться. Ему
доставляет удовольствие сознавать, что в какой-либо ча-
сти света его деньги и влиятельность (а он весьма влияте-