Будущего боятся существа, неуверенные в себе. Прошлого – наоборот, слишком самоуверенные. Настоящее так мимолетно, что его не успеваешь испугаться.

- Как думаешь, с какой скоростью мы едем? - Со скоростью маленьких вьючных животных

- А теперь пойдемте со мной. Я научу вас играть в игры, которые помогут вам развить интеллект до пристойного.

- Где мы? Что с нами произошло? - Ну, судя по тому, что мы находимся в самом центре смерча, из которого никто никогда живым не выбирался, то со всей определенностью можно констатировать, что мы находимся по дороге в мир иной.

- Что с тобой, Бараш? - Ничего, просто я бездарность. - Нет, ты не бездарность. - Не надо. Давайте хоть сегодня будем искренне.

- Нюша, ты заболела? - Честно говоря, я не то, чтобы заболела. Просто появилась возможность покататься на кроватке. Ну и грех было не воспользоваться.

Реальность вовсе не там, куда мы смотрим.

Здесь живут боги - а они не обжигают горшки.

Предупреждение «NO CCTV» пугает куда сильнее, чем обычное «CCTV». Когда видеонаблюдение ведется, это неприятно. Когда его нет, это страшно. Здесь знают, как напугать современного человека.

«Вы» были просто ложным фокусом страдания… Вам никогда и ничего не было нужно… Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла… Но вы настоящий - как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть…

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя…

Если мы хотим, чтобы древний ключ открыл замок нашего ума, надо сначала понять, где именно находится замочная скважина, и как она устроена.

Отец Томас смолк и сделал паузу, но в церкви было всё так же тихо, хотя с нашим везением я подсознательно ждала какого-то подвоха. Вик беспокойно посмотрел на собравшихся. Он видел мою маму и, верно, боялся, что она будет против, но этого не случилось — и священник продолжил: — Я бы тоже на вашем месте не возражал, ибо жених настроен крайне решительно.

— Я могу ошибаться в своих предположениях, но, мне кажется, вы хотите сообщить мне некоторого рода неприятные новости. Так ведь? — Не совсем, миссис Клайд, — невозмутимо ответил он. — Как раз очень даже приятные. Я прошу руки вашей дочери, и надеюсь, что вы войдёте в наше положение и не откажете в родительском благословении. Чёрт! Вик! Это не должно было звучать, как угроза!

Он обнял меня, дрожа всем телом; обнял крепко и сильно, а затем грудь пронзило болью, и я сдержала крик, уткнувшись в еще теплую мужскую шею. Вакхтерон упал на колени вместе со мной. Он вынул нож из моей раны и придержал меня за талию, наблюдая за тем, как свет жизни гаснет в моих глазах. Он не мог противиться Иктоми, потому что был охотником, а я – его жертвой. И только что нам об этом напомнили.

Я могла разобрать теперь эти глаза. Я твердо помнила их цвет: они были темно-серыми. И я, кажется, знала, каким было его лицо под маской. Дрожа, я положила ладонь ему на кадык, мягко погладила шею по всей длине и ощутила, как он тверд подо мной. — Ты мне принадлежишь. Ты моя. Ты обещала, что будешь моей всегда, ты принесла клятвы. Ты помнишь это? — Да.

— У меня странное чувство, что всё это уже с нами случилось, — медленно сказала я. — Где-то там, у настоящих Вакхтерона и Лесли, для которых мы — лишь безмолвные тени. — А может они — тени нас? — мучительно выдавил он, все еще пытаясь взять свое тело под контроль, но был не силах сделать это.

— Начало круга — рождение, конец — смерть. Мы проходим этот путь, сплетенный паутиной судьбы, которую предрешают нам боги. Круг замкнется, как замыкается цикл самой жизни. Тогда все плохое запутается в сети великого паука Иктоми, чтобы уйти с рассветом, а хорошее проскользнет в самом сердце ловца…. И останется здесь. Тоже в сердце. Но уже твоем.

Из дальнего угла комнаты, где перед чайным сервизом и вазочками с печеньем сидел седоволосый мужчина, сорвалась темная тень. – Предатели! Мойра подняла руку: – Довольно, Хью. Иди сюда. Черная тень метнулась по стропилам, над обеденным столом и опустилась на руку Мойры. Устраиваясь, большой ворон перебирал острыми когтями. Мойра повернулась к гостям: – Это Хугин. Хотя мы зовем его просто Хью.

– Куда? – в лоб спросила Берман. – В Лондон. – Как? – Вопрос прозвучал слишком резко. – На машине? На поезде? – Не могу пока сказать. Но это не имеет значения. – Почему? – У меня есть адрес, куда они направляются. – Не дав им ответить, Тиссо поднял ладонь, словно благословляя их. – И с помощью моего контакта я уже приготовил ловушку – такую, из которой им не выбраться.

Ведя группу, он то и дело оглядывался через плечо и поэтому не заметил, как впереди распахивается задняя дверь. Одинокий фонарь в переулке осветил две темные фигуры в бронежилетах и шлемах. Позади них и справа прерывистыми вспышками мигал синий свет. Шерин схватила Дункана за руку и дернула назад. – Они нашли нас…

Моя задача – рассмотреть слияние искусства, астрономии и религиозности в трудах Ди. – С какой целью? – Чтобы доказать, что границы между оккультизмом, религией и наукой размыты более, чем когда-либо. Как в прошлом, так и сейчас. – И истина где-то в трещинах между ними… Шерин спрятала улыбку. «Именно так».

Джейкоб хмуро посмотрел на них и сосредоточил внимание на человеке в центре, явно предводителе. Глаза незнакомца были черны, как изнанка его капюшона. Лицо, судя по тому немногому, что видел Джейкоб, было болезненно-бледным. – Вы не найдете книгу алхимика, – сказал Джейкоб и сплюнул к ногам незнакомца сгусток кровавой слизи. – Она уже вне вашей досягаемости.

– Это ваш пятый визит ко мне, – напомнила я. – Ранее вы утверждали, что шестого не будет. И все же оставляете мне на хранение свой дневник… Так кто же тогда заберет его, если я больше вас не увижу? Я думала поставить его в тупик, заставить опровергнуть прежнее заявление. Но вместо этого он поднял глаза, полные такой скорби, что у меня сжалось сердце. – Я должен исчезнуть, и эта книга тоже.

Удивительное свойство деревенских расследований заключается в том, что круг подозреваемых мал, а приемлемых версий – еще меньше.

В деревне новости распространяются со скоростью, о которой интернет может только мечтать.

Иногда между близкими друзьями возникает такое странное молчание – не неловкое, а наоборот, слишком содержательное. Когда оба понимают, что вот сейчас будет разговор, которого хотелось бы избежать.

Деревня жила своей обычной жизнью, преступления в таких местах выглядят особенно странно именно потому, что вокруг все продолжает идти своим чередом.

Есть у деревенской жизни одна удивительная особенность. Стоит только начать обсуждать какого-нибудь человека, и он тут же появляется. Иногда даже быстрее, чем ты успеваешь договорить его фамилию.

– Давай оставим прошлое в прошлом, – прошептал Амин. – Мне нет дела до Зафиры, но есть дело до тебя. Я хочу, чтобы в нашей жизни были только радость и любовь. Давай не будет впускать никого в нашу судьбу? Им нет места в ней.

– Это кольцо достойно быть таким же большим и ярким, как наша любовь. – Амин… – Анна посмотрела на свой палец. – Оно прекрасное. – Ты прекраснее, – произнес он и поднялся, подавая ей руку. Анна схватилась за нее и оказалась в объятиях любимого мужчины.

– Ты живешь с человеком, которому благодарна. А можешь жить с человеком, которого любишь. И поверь, это разные вещи.

– И что-то в этом во всем не сходится, – нарушила молчание Люсинда и посмотрела на Анну. – Ответь на один вопрос: ты любишь Амина? Только ответь честно. Врать было бессмысленно. Врать уже надоело. – Люблю. Очень сильно. – Тогда что скрыто под твоими холодными словами, предназначенными для него? От Люсинды ничего не утаить. Она видела подругу насквозь.

Такая любовь, как наша, не умирает, она не заканчивается, а с годами только крепнет.

– Я люблю тебя, – прошептал он, – и буду ждать столько, сколько понадобится. Даже если на это уйдет вся жизнь. Даже если ты ко мне никогда не вернешься. Я буду любить за двоих, как до облаков и обратно.

А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Знаешь, что меня больше всего настораживает? Взрослые здесь живут словно по сценарию. Все знают, что можно, а что нельзя говорить. Директор, участковый, вожатые — все как по команде повторяют одно: «Конфликтов не было, дети хорошие, лагерь нравится всем». При этом никто не паникует. Никто не заламывает руки, не рыдает, не мечется по лесу с криками. Будто знают, что дети живы.

Хорошо, - ответил Тодеренчук, снова сдвигая фуражку набекрень. - Только вот что я хочу вам сказать, товарищ… ээээ…. Вы кто по званию?.. В общем, вы зря теряете время. Дети где-то спрятались. Может, у них так бунтарский дух проявляется. Может, играют в партизан. Или мстят вожатым за строгость… Объявятся сами, когда проголодаются.

Она машинально прошла к окну, стараясь не вспоминать об этом. Но мысль уже зацепилась, как крючок, и не отпускала. Мальчик, который всего боялся. Плохо говорил по-русски. Вообще мало говорил. Взрослые объясняли задачу: их надо приучить к нашему образу жизни. Заставить радоваться. Петь песни. Смеяться. Валя тогда изо всех сил старалась раскрыть этого мальчика. Но он оставался злобным, лживым волчон

Лагерь имени Ковпака. Пионерский, ведомственный, закрытый. Есть дети из семей руководящего состава области. Остальные путевки распределяют по линии обкома комсомола среди отличников учебы. Взрослые там держат строй. Все четко, никаких вольностей. Руководство просило без шума. Насколько это возможно.

Ноябрь вечен, жизнь почти прекрасна, воспоминания —тупики, куда мы возвращаемся снова и снова.

Я слышу твой голос во всех шумах мира.

Не бывает случайных встреч. Все они назначены нам судьбой.

Мне всегда будет недоставать человека, чья улыбка освещала мою жизнь. Тебя.

Говорить о тебе — значит заставлять тебя жить. Молчание равносильно забвению.

Прекрасен день, в который кто‑нибудь вас любит.

– А что, если я вижу только тебя? – Значит, у тебя что-то со зрением!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты не старался. Он оставляет следы, различные пятна: чёрные или цветные. А какие помнить, решаешь только ты. Сам!

Позориться – это моя суперспособность, а их не стесняются, ими гордятся.