Юлия как могла сопротивлялась, но силы были слишком неравные. Незнакомец достал из кармана плаща платок и обвязал его вокруг шеи девушки настолько сильно, что лишил ее возможности не только кричать, но даже издавать какие-либо звуки. После чего стал наносить Юлии удары по груди, животу, по ногам и рукам, даже укусил за кисть правой руки.

Во втором часу ночи чутко спящая Юлия услышала звук выдавленного стекла. Приподнявшись на своей постели, она увидела при лунном свете, как в разбитое окно просунулась рука и отодвинула оконную задвижку. Затем окно распахнулось, и в комнату влез некто в плаще с повязанным вокруг шеи платком, закрывающим лицо до носа и ушей.

Затем пришло письмо на имя Юлии Борковской. В нем были следующие строки: «...Берегитесь же, сударыня. Скоро я приведу в исполнение свой зловещий замысел. И поверьте, эта зима будет для вас роковой...»

Возле обоих трупов были обнаружены одинаковые следы обуви, с большой долей вероятности, принадлежащие вурдалаку, сотворившему все эти бесчинства. Следы указывали на наличие низкого каблука и металлической подковки на пятке.

Зрелище было омерзительным и очень ужасным, на могиле побывал настоящий кощун. Крест бы сбит в сторону, могилы разрыта, гроб разломан (явно орудовали топором), обнаженная девочка почти лежала на земле - богатое платье, в котором ее проводили в последний путь было украдено.

— Видишь, ворсинки вокруг отверстия приглажены, как при ожоге. Судя по пуле, я ее достал, это ТТ. Семь-шесть-два. Либо диверсанты, либо наши стреляли, тут не угадать. Но стреляли в упор, тут и ожог на одежде и сама рана со следами внутри стружки. Патрон-то большой.

Они стартовали одновременно. Семен из-под дуба, а убийца, перекатившись по земле в сторону от Тамары к дому. Чуть-чуть не успел, но в этот раз Серабиненко был уверен, что догонит. По движениям, по фигуре, он понял, что это не тот, с кем он столкнулся на крыше.

Семен снова вспомнил Лохштед. И то, как лежали немцы на холодном каменном полу замка, как будто спали. Он еще подумал, что так скорее всего и было, кто-где упал там и умер. У них на лицах не было следов мук, агонии. Просто заснули. Кто-то лежал с открытыми глазами, те, кого смерть застала у костра, окостенели сидя.

Враг был не только за спиной, но еще и под землей. Стреляли из подвалов. Из амбразур бомбоубежищ из окон, подвалов… И никто не знал, кто может ждать за углом. Старик с гранатой или ребенок с вальтером.

Чтобы успокоить самого себя он встал и обошел здание. Да. Такой декор шел с другой стороны здания, он был прав. Значит, фельдшера убили, положили под балкон и добили камнем, чтобы скрыть след от удара в висок.

Тело явно двигали. Крови вокруг раны нет, значит, вытекла где-то в другом месте. Раны на голове, особенно прижизненные сильно кровоточат. Семен обратил внимание на губы и руки убитого. Кожа на пальцах – черная, на кончиках и вокруг ногтей слезает. Как при сильном обморожении.

Человек тихо вскрикнул, но тут же ловко вывернулся и с размаху ударил Савельева прямо в нос. От боли перед глазами поплыли звездочки, и все же Алексей превозмогая боль, сумел размахнуться и врезать противнику. Кулак уткнулся в густые волосы. С размаху Савельев прыгнул вперед и свалил беглеца.

Алексей Савельев, наконец, очнулся от шока, он стоял с зажатыми ручками прожектора, который освещал место гибели его товарищей. Заминированное здание мельницы развалилось от двух взрывов, завалив осколками и обломками стен тела смершевцев.

Он успел наставить дуло автомата в темноту, как вдруг ослепительная багровая вспышка ударила его в лицо, опрокинула будто куклу и отнесла на несколько метров назад. Черная башня мельницы с оглушительным грохотом треснула и разлетелась во все стороны, заваливая периметр вокруг обломками досок и раскаленными осколками.

Договорить он не успел, грохнула крышка, закрывающая вход в подполье, застучали сапоги Горченко, спускающегося в подпол, а у самого лейтенанта вдруг будто граната в голове взорвалась от сильного удара Авдеихи, который она нанесла чугунком.

У Грошева на шее набухала кровавая полоса рваного разреза. Сам задержанный сжимал в залитой кровью руке осколок. В разбитое стекло завывал ноябрьский ветер. Бывший офицер и немецкий агент разбил стекло, пока никого не было в кабинете, и перерезал себе горло.

Алексей заспешил к кабинету, долго возился с ключами, потому что ему мешала кружка, полная кипятка. Наконец, скрипучая створка распахнулась от толчка плечом, лейтенант шагнул внутрь и ахнул – пол, стены и окно были залиты кровью. На полу лежал извивающийся в судорогах Грошев. Его тело тоже было залитой алой жидкостью.

Сивоконь выхватил из ящика пистолет Макарова и, не прицеливаясь, выстрелил ему в грудь. Богдан рухнул на пол, но был еще жив. Юрий проворно подскочил к нему, приставил дуло к сердцу и спустил курок. Второй выстрел прозвучал не громче хлопка в ладоши. Богдан дернулся всем телом и затих.

Тело Воронова по инерции продолжало двигаться вперед, но уже не с целью принять последний и решительный бой, а просто потому, что он действовал на автомате, по заранее заложенной подсознанием программе. Встав на ноги, Виктор полностью осознал, где он находится, какова степень угрозы, и что надо делать дальше.

Командир отряда пошел к машине. Виктор – следом. Не успели они пересечь асфальтированную часть дороги, как с горы напротив ударила автоматная очередь. Архирейский среагировал первым. Он бросился на землю и по-пластунски пополз к дому, под прикрытие стен. Воронов, упустивший благоприятный момент, побежал к БМП и залег возле гусеницы.

Ситуация стала настолько критической и непредсказуемой, что Никитин наплевал на запрет первым применять оружие и дал из автомата короткую очередь в воздух. Подростки, как по команде, развернулись и лихо взбежали на гору.

Примерно в километре от въезда в Степанакерт грузовики из Шуши догнал легковой автомобиль. Из пассажирского окна высунулся ствол охотничьего ружья. При обгоне грузовиков прозвучал выстрел сразу из двух стволов. Осколками стекла и дробью водитель КАМАЗа был ранен в голову. Истекая кровью, он прибавил хода и остановился около КПП.

Вместо ответа стекло в окне напротив стадиона разлетелось вдребезги. Следом, со стороны дороги, в бывший актовый зал влетели еще два кирпича. Сквозь разбитые окна с улицы донеслись вопли, грохот взорвавшегося взрывпакета, выстрел из ружья и крик часового у входа в школу: - Пацаны! Нас атакуют!

Страх и правда может сковать. Когда ты тонешь, ты тонешь молча, не шевелясь уходишь под воду. Когда тебе страшно, ты умираешь от страха молча, тоже не в силах шелохнуться.

Мне казалось, когда записываешь что-то, будто вынимаешь это из головы, из памяти, полагаясь на лист бумаги. Я не хотела доверять Матвея бумаге, оставляла его себе. Думала, когда уеду в Архангельск, буду аккуратно выуживать эти наши ночи из памяти, проматывать, как кинопленку, складывать обратно.

Она не разговаривала с моей мамой напрямую, все доносила через меня. Я была чашей, в которую Иза выливала свою отравленную воду. Тогда я решила, что мама любит книги больше, чем меня, и, чтобы сблизиться с ней, я начала читать запоем.

Но для меня постоянные сравнения с отцом стали новым опытом. За эти пару дней отца в моей жизни стало больше, чем было все эти годы.

Наступая на каждую ступеньку, я не могла отвести взгляд от места смерти Джинни Харди. Интересно, самоубийцы задумываются о том, какую травму наносят своим близким? Если бы Джинни знала, до чего ее смерть доведет родителей, поступила бы она так же?

Фата слегка качнулась вперед. — Ты скоро умрешь, Маделин, — прошептала она. — Да, я приду за тобой. Горло мое издало сдавленный крик, я развернулась и побежала так быстро, как только могла.

Встреча парней с призраком Джинни накануне исчезновения, конечно, добавляла баллов моей теории, но я чувствовала, что мы не настолько еще близки с Генри, чтобы так бесцеремонно ковырять зарубцевавшуюся рану и рассказывать, что его сестра стала местной городской легендой для Дня всех святых.

- Джинни изрезала себя кухонным ножом. Но, видимо, не умерла сразу и не смогла терпеть боль. Поэтому повесилась на отцовском ремне, связанном с простыней. Не могу представить, как ей было больно. Как ей было больно, моей маленькой сестренке.

Стих был примитивный, но оттого обладал какой-то народной магией. Звучал как заклинание, заговор, колдовское внушение, простое, но казавшееся по-настоящему волшебным. Если ты впечатлительный подросток и услышишь такое от девушки в темном туманном переулке, поверишь во что угодно.

История о призраке в наше время социальных сетей и виртуальных денег звучала анахронизмом и поневоле вызывала улыбку. Но тот, кто писал мне это письмо, был действительно напуган. Конечно, я ни на минуту не поверила в призрак Джинни Харди. Но факт исчезновения мальчиков оставался фактом.

Любовь не находят, ее создают.

— Ты такая хрупкая и нежная, но при этом сильная духом и волей. Ты не прячешь свою настоящую сущность, и это делает тебя уникальной…

— Цветочек, ты ведь понимаешь, что, если я не стану любовью всей твоей жизни, я буду твоей величайшей потерей?

— Я никогда не заставлю тебя выбирать. — Значит, между нами все закончится, как только завершится проект? — Если ты этого захочешь, — спокойно произнес он.

— Как понять свои чувства? Я ведь не знаю, что должна испытывать рядом с тем, кто нравится. Что, если я приму симпатию за любовь или любовь за похоть? — Я развела руками. — Как понять, что рядом со мной тот самый особенный человек?

— Я нашел в тебе ту, в которой готов раствориться. Мне не нужен больше этот проект, мне не интересны эти испытания, я больше не хочу быть без тебя, Ати. — Он не стеснялся говорить, что думал. — Я знаю, мы в самом начале пути, но выбери меня… прошу… выбери меня…

— Ты когда-нибудь чувствовал, что брак иногда похож на малый бизнес: бухгалтерия, управление персоналом, обучение, поддержание красоты на витрине? Конор засмеялся. — За исключением того, что нельзя уволить персонал за растрату. — Можно. Это называется развод.

Она оказалась в ловушке момента, когда ей стоило бы еще поспать, хотя она знала, что не получится, и при этом недостаточно проснулась, чтобы встать и заняться чем-нибудь полезным в эти дополнительные часы бодрствования. Вместо этого она стала думать. Думать в 4 часа утра — опасное занятие.

Она спрашивала, любил бы он ее по-прежнему, даже если бы она была толстой, морщинистой и с мешками под глазами. Он говорил: «Да, всегда». И она обвиняла его во лжи. Она говорила, что знает его лучше, чем он знает ее. Это было возможно — он часто думал, что совсем ее не знает.

— Если больно, можно поплакать. — Фрэнк посадил его к себе на колени. — Я слишком взрослый, чтобы плакать. — Нельзя быть слишком взрослым для плача. Мне самому иногда хочется сильно расплакаться.

В прошлом их пара рисковала, насмехалась над правилами и тяготела к темноте. А теперь они люди средних лет, моногамные и с ипотекой. Единственное, чего они избежали, — это брака, но тут они сглупили, отказав себе в свадебной вечеринке и подарках.

Всегда иметь близкого человека на своей стороне звучало чертовски привлекательно. Особенно сейчас.