Быть нормальной — это не делать то же, что и остальные. Ты сама создаешь свою нормальность.

Крячко, не снижая скорости, вынесся с моста на набережную и, сделав несколько резких поворотов, растворился в лабиринте промзонных проездов. Тишина в салоне, нарушаемая лишь рваным дыханием и гулом двигателя, казалась оглушительной.

«Лада» влетела на мост, проскочив между конусами, едва не задев один из них крылом. Сзади раздался скрежет и гулкий удар – «Ленд Крузер», не успев скорректировать траекторию, врезался в бетонное ограждение. В зеркале заднего вида на секунду замер хаос из разлетающихся пластиковых осколков и искр.

- Позавчера, в двадцать три ноль-ноль, произошло частичное обрушение конструкции на этапе финишной отделки. Панель перекрытия между третьим и четвертым этажом в блоке «А». Площадь примерно двести квадратов. Жертв, по первым сообщениям, нет.

Тишина. Она была абсолютной, завершенной, как в саркофаге. Лишь слабая, затухающая вибрация от шагов удаляющегося убийцы, волочащего труп, на мгновение нарушила ее, чтобы затем снова воцариться в кабинете, где на столе под светом лампы лежали безупречно подписанные акты…

Эти шаги знали, куда идут. Они не сбивались с пути, не замедлялись у других дверей. Они направлялись прямо к его кабинету. Прямо к нему.

Паника, черная и липкая, сжимала горло, подступая к глазам. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственного кабинета. Мысли метались, пытаясь найти выход там, где его не было. Бежать? Куда? Звонить в полицию? И что сказать? «Меня хотят убить, потому что я соучастник в хищении средств на строительстве технопарка «Енисей»?»

Отец Томас смолк и сделал паузу, но в церкви было всё так же тихо, хотя с нашим везением я подсознательно ждала какого-то подвоха. Вик беспокойно посмотрел на собравшихся. Он видел мою маму и, верно, боялся, что она будет против, но этого не случилось — и священник продолжил: — Я бы тоже на вашем месте не возражал, ибо жених настроен крайне решительно.

— Я могу ошибаться в своих предположениях, но, мне кажется, вы хотите сообщить мне некоторого рода неприятные новости. Так ведь? — Не совсем, миссис Клайд, — невозмутимо ответил он. — Как раз очень даже приятные. Я прошу руки вашей дочери, и надеюсь, что вы войдёте в наше положение и не откажете в родительском благословении. Чёрт! Вик! Это не должно было звучать, как угроза!

Он обнял меня, дрожа всем телом; обнял крепко и сильно, а затем грудь пронзило болью, и я сдержала крик, уткнувшись в еще теплую мужскую шею. Вакхтерон упал на колени вместе со мной. Он вынул нож из моей раны и придержал меня за талию, наблюдая за тем, как свет жизни гаснет в моих глазах. Он не мог противиться Иктоми, потому что был охотником, а я – его жертвой. И только что нам об этом напомнили.

Я могла разобрать теперь эти глаза. Я твердо помнила их цвет: они были темно-серыми. И я, кажется, знала, каким было его лицо под маской. Дрожа, я положила ладонь ему на кадык, мягко погладила шею по всей длине и ощутила, как он тверд подо мной. — Ты мне принадлежишь. Ты моя. Ты обещала, что будешь моей всегда, ты принесла клятвы. Ты помнишь это? — Да.

— У меня странное чувство, что всё это уже с нами случилось, — медленно сказала я. — Где-то там, у настоящих Вакхтерона и Лесли, для которых мы — лишь безмолвные тени. — А может они — тени нас? — мучительно выдавил он, все еще пытаясь взять свое тело под контроль, но был не силах сделать это.

— Начало круга — рождение, конец — смерть. Мы проходим этот путь, сплетенный паутиной судьбы, которую предрешают нам боги. Круг замкнется, как замыкается цикл самой жизни. Тогда все плохое запутается в сети великого паука Иктоми, чтобы уйти с рассветом, а хорошее проскользнет в самом сердце ловца…. И останется здесь. Тоже в сердце. Но уже твоем.

Нам не надо говорить о будущем, ведь все, что у нас есть, — это настоящее.

Она знала, что теперь он был другим человеком, хорошим человеком. Но, как и сказал Кэллон, это не меняло того, что уже было сделано. Когда она лично столкнулась с такой глубокой потерей, то поняла, что это и правда очень трудно — простить и забыть, двигаться дальше и отпустить прошлое.

«Скажи ей, что ты чувствуешь. Покажи ей, что ты чувствуешь.» Ветер подул Рашу в лицо, откинув волосы со лба. «Потому что если ты этого не сделаешь — это сделает кто-то другой.»

Кровь — это не все, что связывает семью. Еще любовь.

— Я никогда не буду столь же жесток, даже если ты этого заслуживаешь. В этом разница между драконами и людьми, между королями и пешками, между добром и злом.

Иногда я холодею, слушая его истории. Иногда мне хочется плакать. Но я всегда представляю, кем бы он мог стать, если бы его жизнь приняла иной оборот. И испытываю извращенную радость от того, что все сложилось именно так. Ведь если бы его жизнь действительно приняла другой оборот, мы бы никогда не встретились.

— Что ты делаешь? — Все, что захочу

Черт, раньше мне казалось, что в личной жизни творится полный бардак, но это какой-то совершенно новый уровень.

У пташки есть коготки.

За власть всегда приходится платить. Вопрос был только в том, какова эта цена и кто ее заплатит.

Каждому свое, любовь моя. Я предпочитаю ничем себя не обременять.

— Мне не нужен твой пиджак, — сказала Лира Грэйсону. — А мне нужно дать его тебе, — ответил Грэйсон. — Проявление рыцарства — это мой защитный механизм.

В игре, где одна подсказка ведет к другой, разгадка каждой головоломки должна указывать на место следующей.

Семья — это когда ты готов умереть за человека, будучи чертовски уверенным в том, что и он готов умереть за тебя. Это когда чувствуешь себя потерянным, когда наступают по-настоящему темные времена, но ты знаешь, что есть место и люди, к которым всегда можно прийти, с которым ты — одно целое.

Эти двое ушли, оставив Яо Линя одного у порога заброшенного храма. Ему было всего восемь лет, а он уже познал горечь от утраты матери, одиночество и ощутил, каково это — быть никому ненужным. Маленький мальчик, чьё сердце рано зачерствело, смотрел на все вокруг с такой обидой, будто был готов уничтожить весь мир.

— Он новичок, скорее всего, потерялся в коридорах вашего огромного и роскошного министерства. Наша конторка сильно уступает такому величественному зданию. Однако же, возиться с деньгами куда приятнее, чем с преступниками. — Верно. Ведомству наказаний и незачем быть роскошным — ваши интерьеры смогут оценить разве что злодеи перед смертью, стоит ли дарить им шанс насладиться красотой в последний раз

— Яо Линь, оставим нашу вражду! — Юнь Шэнли не мог сдержать своих чувств, и слова вырвались у него непроизвольно. Яо Линь ощутил, как что-то внутри оборвалось. Раньше он с легкостью игнорировал весь тот бред, который нес этот демон, но теперь их вражда стала отходить куда-то на второй план, и ее место занимало что-то новое. Болезненное. Что-то похуже ненависти.

— Ты можешь развлекаться, с кем хочешь, но должен помнить о своем долге перед семьей. Ты же не собираешься жить, как монах? — Конечно, нет. Моего терпения не хватит даже на то, чтобы подмести пол храма. Юнь Циньлань удивился, что сын так быстро согласился с его словами, но Юнь Шэнли тут же разбил все его надежды в пух и прах: — Но лучше быть сытым монахом, чем мужчиной с разбитым сердцем.

— Так трудно видеть людей, которые страдают от любовных мук и разлуки. Уже завтра девушку отправят в ссылку на север. Ее сердце и так разбито, сможет ли она выдержать дорогу? Прочитав в его глазах сожаление, Юнь Шэнли скривился: — Сунь Юань… Чиновник Ведомства наказаний не должен иметь ни сердца, ни души. Ты знал, что это не министерство церемоний, где нужно устраивать пиры для увеселения.

— Боюсь, то, что я скажу, вам не понравится. А может, и вовсе разозлит или напугает… Чэнь Цзюнь сделал паузу, наслаждаясь моментом, а затем, понизив голос, продолжил: — Орден Полуночников не столь далеко от вас, как кажется. Тьма столь близко, что дышит прямо в спину, а вы все смотрите лишь вперед, не замечая, что позади вас.

В другом конце города, там, где городская застройка сменялась трущобами, царила иная реальность. Это место напоминало незаживающую язву на теле мегаполиса — все знали о его существовании, но предпочитали делать вид, что его нет.

Жэнь Кай начал сомневаться в своем выборе — неужели работа полицейского выглядит именно так? Он никому не помогал, а лишь участвовал в сомнительных делах Братца Хука.

Кровавые фотографии с места преступления вызвали тошноту у не спавшего всю ночь Жэнь Кая. Он смог просмотреть лишь несколько снимков, прежде чем отвернулся. Братец Хук, заметив его реакцию, усмехнулся и указал на раны жертв: — Орудие, возможно, монтировка или железный крюк.

Братец Хук вытащил из кармана сотню и протянул ее. Парень с пренебрежением взял купюру — и вдруг его лицо исказилось. Он понял, что купюра была обмотана вокруг чего-то. В его руке оказался раскрытый складной нож.

На рассвете в переулке района Ваньхай нашли очередную жертву — одинокую женщину. Изнасилование, затем убийство. Почерк тот же. Когда Жэнь Кай и Братец Хук прибыли на место преступления, уже светало. Коллеги уже оцепили территорию. Их задачей был опрос местных жителей.

Никогда не позволяй страху распоряжаться твоей судьбой.

Все вокруг — часть меня, а я — часть этого города…

Да, я знаю, как он любил меня. Но все равно не перестаю думать о том, кто же я есть на самом деле.

Готов биться об заклад, что в вашей невеселой истории самый несчастный человек — вы сами.

Она крайне редко комментирует свою личную жизнь. В официальном заявлении подчеркивалось, что несмотря на решение жить раздельно, супруги «всегда будут заботиться друг о друге». В прошлом Стрип цитировала принципы, которые помогали ей десятилетиями: «Брак создается посредством переговоров и желания наполнить жизнь любовью и нежностью».

Она утверждает, что актерское мастерство помогло ей видеть мир глазами других людей, отказаться от категоричных суждений о людях, быть «живой и вовлеченной» в жизни тех, кого она любит. Стрип относится к своей работе не как к средству достижения славы и богатства, а как к способу глубже понять человеческую природу.

Она регулярно занимается ходьбой, йогой и пилатесом, которые помогают ей сохранять пластичность, силу и душевное равновесие. Стрип не относится к физической активности как к каторге. Она видит в ней способ поддерживать здоровье и получать энергию, а не средство для достижения идеальной фигуры. От движения важно получать удовольствие – вот ее девиз.

Философия Мерил Стрип, хоть и не сформулированная в терминах модных практик, представляет собой глубоко осознанный и внимательный подход к жизни. Он основан на принятии мира, умении отпускать и ценить простые радости, что позволяет ей сохранять внутреннюю гармонию и быть одной из самых вдохновляющих личностей нашего времени.

Мерил Стрип говорит о самопринятии не только в контексте возраста, но также и внешности, и своего места в жизни. Ее философия сводится к тому, что подлинная свобода приходит с принятием себя, своих несовершенств и своего пути, а не с бесконечным стремлением соответствовать чьим-то ожиданиям.

Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что молодость позади. Это грустно, но вместе с ней ушли неуверенность, спешка и желание всем угождать. Ты идешь медленнее, но с большей уверенностью. Учишься прощаться без страха и ценить тех, кто остается. Старение – это принятие и удивительные открытия, это истории, которые мы в себе несем.

Иногда мы снова и снова возвращаемся к прежнему выбору – просто потому, что он вызывает воспоминания, позволяя хоть на мгновение ощутить давно забытый вкус беззаботного времени, когда все было хорошо…

Предлагая кому-то свою помощь, не жди ничего в ответ.