Чернота выплеснулась наружу и разлилась по комнате, пачкая пол, стены и мебель.

Фэй Чжао остается в комнате всполохом, его свет оседает на каждом миллиметре стен, его смех застывает в воздухе рассыпавшимся мелким бисером, а улыбка отпечатывается на сетчатке.

Снег тает, и улицы превращаются в жидкую грязь, обнажающую то, что люди пытались скрыть. Они сами тоже становятся грязью, которая в течение зимы была проморожена, а с приходом тепла оттаяла и проявила себя.

Может ли паук подружиться с бабочкой, оставшейся в его сетях?

У Фэн Гоцзиня слегка кружилась голова. В этот момент он наконец-то осмелился поверить в то, что это именно то дело, которого он ждал пятнадцать лет. Его сердце заледенело от холода…

Он так и не сказал Сяо Дэну, что, возможно, знал покойную. Он боялся, что ошибся; зачем вводить коллегу в заблуждение… Но, как только погас свет, ее имя внезапно сверкнуло в его мозгу — Хуан Шу. Точно. Если предположить, что это была именно она, то становится понятным, почему он ее запомнил…

Судмедэксперт тщательно счищал снег, покрывавший тело. Над ключицей правого плеча — сквозное ранение, а на животе — нечеткий темно-красный шрам.

— Обнаружено тело девятнадцатилетней девушки, труп уже окоченел. Ее бросили в большую яму перед Башней призраков, полностью обнаженной, а на животе были вырезаны странные узоры. Тебе это ничего не напоминает? Я безотчетно рывком сел на кровати: — Точь-в-точь как то, что сделал Цинь Тянь десять лет назад…

Меньше чем за восемь секунд тринадцать ножевых, татуировка с зеленым драконом на спине водителя была разрезана на несколько частей, а самым глубоким был удар ножом в затылок. В бассейне было несколько человек, но ни один не посмел вмешаться.

АД, эхом отдается у меня в мозгу. Не знаю, каково было расти в таком месте, но я не виню свою мать за то, что она никогда о нем не говорила. С учетом того, что там произошло, я на ее месте тоже предпочла бы обо всем забыть.

– С ребенком всё в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него. Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной. Я смотрю на красные точки на дощатом полу: они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме.

Я уверена, что письма еще будут. Мамина история не закончена. Если ориентироваться на ее книги, должен быть новый поворот событий, связанный с ее третьим бестселлером, вот только я не представляю, как она это реализовала. Фанаты называли ту книгу мрачным фэнтези. Те, кто не был знаком с ее предыдущими опусами, называли ее «кошмарным шедевром настоящей психопатки.

– Я знаю, что ты сделала, малышка Лиззи. Думаешь, вышла сухой из воды? Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке. У меня по спине побежал мороз. – Не понимаю, о чем ты. – Прекрасно понимаешь. У меня есть доказательства. И я могу пойти в полицию. – Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала запах ее духов и слабый аромат мятного лосьона.

– Просто разговор на повышенных тонах. Отец назвал его мешком дерьма. А тот парень его – малышом Бенни. ЭйДжей ахает: – Как он назвал твоего отца? – Вот именно. Ссора была неспроста. – У тебя в семье вообще все непросто, Снарки. Уж извини. Что ж, он прав. Самое неприятное, что моя интуиция подсказывает: дальше будет еще хуже. И письмо, которое я получила, имеет к этому прямое отношение.

Она получила по заслугам. Она должна была умереть. Жаль, что это не произошло раньше.

Пэм смотрела, как по ее бокалу стекают холодные капли конденсата. Она не могла не признать: жизнь без мужа выглядела привлекательной альтернативой. Но она не могла так поступить с Хэнком. Или все же могла?

— А почему бы нам от них не избавиться? Рука Пэм дрогнула, и вино пролилось на стол. Она посмотрела на Шализу, которая уже сама косилась на Нэнси, и осторожно переспросила: — Что ты сказала?

Хэнк знал, кто убил Дэйва. Если быть точным, он знал, кто это убийство заказал. По крайней мере, он был почти уверен.

Народу собралось немало. Смерть Дэйва пришлась на оптимальный возраст, когда на похороны еще есть кому прийти. Он был достаточно молод, чтобы большинство его друзей и родственников еще не успели умереть прежде него. Но и пожил достаточно, чтобы друзья и подруги его дочерей уже сочли своим долгом поприсутствовать. Некоторые из них даже пришли с парой.

Марлен сжала в ответ руку Пэм, посмотрела на подъездную дорожку, на гаражную дверь — орудие убийства ее мужа — и сказала: — Надеюсь, последним, что он подумал, было: «Марлен была права».

Пэм буквально ощущала, как что-то меняется у нее на глазах. Пока убирала тарелки, она снова смотрела на своего мужа и всех своих друзей, с которыми они шли по жизни вот уже тридцать лет. И снова подумала: кто же из них умрет первым? Два дня спустя она это узнала.

Кайла убили. Я сглатываю ком; все еще не могу поверить, что это произошло. Мы стоим и в молчании смотрим на мужчину в полицейской форме, пробегающего от наших главных дверей к припаркованному у тротуара фургону

И тут я замечаю его — серебристый блеск возле бедра незнакомца, и у меня леденеет кровь, когда я понимаю, что он держит в руке. Нож.

— Наверное, я глупая, — говорит Элис, сильно удивляя Джанет, — но несколько раз, когда я выглядывала из окна спальни девочек, я… нет, это правда глупость. Джанет слышит в голосе дочери тревогу. — Что такое? — Просто… сама не знаю. У меня такое ощущение, что за нами следят.

Я замечаю этого мужчину не сразу. Я слишком занята изучением меню, да и народу вокруг масса, но потом я поднимаю глаза, а он маячит у стены, поставив одну ногу на швартовый столбик, и пялится на меня.

Я домоседка, живу в той же деревне, где выросла. Терпеть не могу толпы и шум. И нынешняя ситуация лишний раз подтверждает то, что в глубине души я знала давным-давно. Я не любознательная и не увлекающаяся. Я не Элис.

Добежав до ворот, я перемахнул через невысокий декоративный забор и кинулся бежать вдоль улицы. Черный «рено» действительно приветливо урчал в переулке, терпеливо ожидая меня. Я запрыгнул в салон в тот момент, когда прозвучали первые выстрелы – сначала издалека, а спустя секунду один из них громыхнул совсем рядом, пуля с визгом отрикошетила от кузова.

- Вы тоже так думаете? – В его голосе вспыхнула надежда. – Да, пора! Его надо опередить! Надо ударить раньше. – Гуру достал из кармана бумажный пакет. – Вот данные на этого мерзавца. Самые свежие, только что полученные по надежным каналам. Страшное досье легло на мой кухонный стол.

Сколько он пролежал без сознания, Злобин не знал. Очнулся, когда уже стемнело. Он лежал рядом с перевернутым «Виллисом», заваленный слоем земли, веток и измочаленных корней. Все тело ныло, хотя видимых повреждений не было. Голова кружилась, сильно болела ушибленная грудь. Первая мысль: «Везет же мне с этими машинами».

Колени подогнулись, он начал оседать, его подхватили под руки, удержали. Но делали это механически – все внимание было приковано к жертве. Женщина отпрянула от Злобина, раскрыла рот в немом крике и неожиданно резко, не отрывая обезумевшего взгляда от своего повелителя, схватила ребенка за горло…

Я понимал, что у заложников, слышавших его рассказ, может начаться стокгольмский синдром – сочувствие к террористу. Если они узнают, кто истинный виновник случившегося, бедной Лере Петренко не позавидуешь.

Я в очередной раз нажал значок вызова. С этого номера час назад на личную трубку одного из диспетчеров пришла смска: «Самолет захвачен. Не делайте глупостей. Экипаж блокирован. Готовьте два ляма евро и коридор до Стокгольма. На все два часа, потом – бойня».

Была бы моя воля, я бы забрался к ней под кожу, разлился бы в крови спокойствием, штилем после затяжного шторма и солнцем после долгого урагана, только бы она продолжала так доверчиво заглядывать в глаза.

— Однажды я уже тебя похоронил, Марго, — хрипло прошептал он, в голубых глазах плескалось столько боли, что мне казалось, мое отчаяние — ничто по сравнению с этим. — В этот раз нас похоронят вместе, в один день, — вымученный, отчаянный поцелуй прилетел на мой лоб. — Мы сбежим, и пусть мир горит. — Нам подчинено все время мира, да? — Да, моя Марго, — тихо отозвался Адам, мельком улыбнувшись.

Когда узнаешь секреты чьих-то жен, становится тревожно спать и выходить из дома по ночам.

— Ни в чем себе не отказывай, — бросил мужчина, направившись к двери. — Мои ребята привезли тебе кое-какую одежду из твоего номера. Интересно, ни в чем себе не отказывать распространялось на его жену?

Моей слабостью всегда была Марго. Слабостью и болью.

Когда ты рождаешься в кровавом мире, ты умираешь в нем.

Андрей щедрой рукой налил мне полную мою кофейную кружку вина. — Давай за нас, профессионалов высокого уровня, — сказал он и выпил свою маленькую рюмочку. Я же взяла свою любимую кружку и осушила ее до дна. — Вот это я понимаю! А то — не пью я, не пью. В твоем возрасте уже люди пить бросают, а ты еще и не начинала. Повторить?

А потому, Таня, что наше доброе начальство ее все-таки дало, эту премию, нам, причем бо-о-о-о-льшую! Мы никогда таких денег не держали в руках, ну, кроме, конечно, вещественных доказательств.

Она разговаривала со мной таким снисходительным, умиротворяющим тоном, в стиле «спать, все хорошо, ваши веки тяжелеют», что я поняла, она привыкла так общаться с пациентами.

Звонить Мельникову, чтобы он вынес чашечку кофе, было бы сверхнаглостью. Но случилось чудо, и Андрей вышел именно с этой чашечкой кофе и со словами: — Кофеманам привет! — И тебе не хворать, — с надеждой, что кофе мой, ответила я.

Это странное ощущение — будто надеваешь другой костюм, не меняя одежды. Мозг должен мгновенно перестроиться с инстинктов и эмоций на холодные параграфы и процессуальные нормы. Но в этом и заключается профессионализм — умение быть разным в нужный момент, не теряя при этом своей сути. Из грубой силы — в тонкий расчет, из милосердия — в беспристрастность.

Вот он, главный парадокс человеческой натуры, особенно той ее разновидности, что одержима жаждой обладания. Алчность — лучший анестетик, мощнее любого морфина. Она способна заглушить боль, подавить инстинкт самосохранения и заставить тело, только что лежавшее без сознания, совершать рывки, достойные олимпийского спринтера. Этот самообман поражал меня своей абсолютной, почти религиозной силой.

В этом и заключалась идеальная ловушка — позволить врагу самому загнать себя в угол, дав ему иллюзию победы.

Вот он, самый важный момент — не удар, не победа над врагом, а способность мгновенно переключиться на помощь, на холодный, безошибочный расчет в условиях хаоса. Сила не в том, чтобы повалить противника, а в том, чтобы, повалив его, сразу же понять, кого и как спасать дальше.

Самоконтроль в такие моменты — это не отсутствие страха или сострадания, а умение направить все ресурсы на одну задачу, отключив все лишнее.

Иногда искупление собственной вины — это просто правильный расчет последствий.

Это был вечер, когда я понял, что я не просто хочу быть с ней рядом. Черт возьми, она была той, с кем я хотел намного большего.

Что, если у меня не хватит сил отпустить его, несмотря ни на что?