– Пора возвращаться к реальности. – А что, если я не хочу к ней возвращаться? – сказала Клэр, выхватив книгу из рук сестры и прижав ее к груди. – Фантазия намного лучше, чем реальность.

Будучи принцем и королем, я в своей жизни совершил много ошибок, которые тяжким грузом легли на мою душу. Я принимал неправильные решения. Королю всегда приходится выбирать между своей страной и своим сердцем. Я выбрал свою страну. Со времени моего правления в Сирион вернулся мир, и я горжусь этим. Но цена за этот мир была высока. Этой ценой стало мое личное счастье.

— Твоя улыбка. Она сияет так же ярко, как звезды в самую глубокую ночь. — Ничто не светит ярче солнца, — возразил он. Однако Чандра не разделяла его мнения: — Солнце ослепляет. Слишком яркое, чтобы на него смотреть, оно никого не терпит рядом с собой. Звезды — другие. Они обретают свою силу, когда горят все вместе. Ты сияешь как звезды,

Я променял любовь на долг, потому что именно это от меня требовалось.

Королю всегда приходится выбирать между своей страной и своим сердцем.

Иногда люди, которых нужно бояться больше всего — это самые близкие люди.

Следуй за своим сердцем: я всегда считал, что оно знает правильный путь.

Я чувствовала, как хранитель кольца памяти проник в мои мысли. Осознавала, что он изучает мою жизнь, что читает мои воспоминания, будто я открытая книга.

Поцелуй стал потерей контроля. Чувства кипели — и хотя я знала это, знала, что все, что сейчас происходило на этой кухне, все, что творилось в моем сердце, на самом деле ненастоящее, я наслаждалась пробуждавшейся во мне нежностью. Это прекрасное ощущение близости и осознание, что тебя любят.

Она не просто что-то отняла у него. Она отдала ему свою любовь. Он чувствовал, как ее любовь горела в его сердце, чувствовал горе Скай, потому что она знала, что больше не сможет стать счастливой. Он чувствовал, что ее сердце больше не будет биться без кольца сердца, и ее душа не исцелится, потому что ее нежное тело слишком ослабло и будет отторгать новые плетения.Она истратила свои силы, как и он

За сердечные чувства отвечают оттенки красного. Цвет страсти — пурпурный. Но твои чувства ко мне не такие. Они скорее… красно-коричневые. Это символ крепкой дружбы. Я знаю, что небезразличен тебе, Эбби. Я вижу это в твоих плетениях. За сердечные чувства отвечают оттенки красного. Цвет страсти — пурпурный. Но твои чувства ко мне не такие. Они скорее… красно-коричневые. Это символ крепкой дружбы.

Паника охватила меня. Я оказалась в ловушке, не могла ничего сделать, не могла остановить его, когда он начал пролистывать воспоминания в моей голове, как картинки. Я чувствовала его. Видела все то, что видел он. Как бы со стороны наблюдала все, что сама же пережила в последние часы.

Новая власть принесла большие проблемы. Словно проклятие, нас преследовала ярость, которая все чаще заставляла нас прятаться в тени. Это сводило нас с ума. Мы больше не могли жить нормальной жизнью, как ни пытались.

Все в жизни определяется решениями, которые мы принимаем. Если результат нам не нравится, мы должны в нужный момент принять другое решение.

Любовь, с которой не суждено жить, может быть самой искренней. И когда она такова, то длится дольше всего и причиняет больше всего боли.

Всегда существует что-то, за что нужно бороться. Даже если только в перспективе.

– Каждый раз, когда я смотрю на закат, я думаю о тебе. Помнишь сказку, которую ты мне раньше всегда рассказывал? О Солнце, которое так любит Луну, что готово умирать каждую ночь, только бы позволить любимой дышать?

Он не хотел забывать даже мельчайшей детали. Ибо забвение было худшим видом пытки, как для живых, так и для мертвых. Он не хотел этого для своей матери, которая заслуживала гораздо большего.

Мир не делится только на черное и белое.

Прокофьева ранило, пуля задела плечевую кость, от болевого шока он потерял сознание, в себя пришел уже в операционной. Но откуда в него стреляли?

Прокофьев повернулся к двери, в этот момент в левое плечо что-то сильно ударило. В первое мгновение он подумал, что это дернулся нерв на руке, но, заметив брызнувшую из раны кровь, понял, что он в прицеле у стрелка.

Девушку вдруг затрясло, она стала падать, из горла хлынула пена. Прокофьев не растерялся, подхватил бедняжку и уложил на пол. Девушку затрясло еще сильней, и если бы Прокофьев не подставил руку, она бы ударилась о пол головой.

Сарычев действительно мог подставить Вельяминова – застрелить его жену, затем вломиться к нему в номер, чтобы подбросить орудие убийства. Но, видимо, что-то пошло не так.

На полу в комнате лежала женщина, не молодая, но еще и не старая. В глаза бросалось бурое пятно на банном халате. Пуля попала точно в сердце, смерть, по всей видимости, была мгновенной.

Прошел всего месяц, как нашли одну из двух инкассаторских сумок, и вот убийство. Вельяминов обнаружил труп своей жены, позвонил в полицию, и Прокофьев уже на месте.

Оперативник снова, но уже более настойчиво, постучал в дверь, ответом была лишь тишина. Он прислушался, в квартире явно кто-то был, но не хотел обнаружить свое присутствие.

К ним уже приближался полицейский с наручниками. Он молча открыл клетку, толкнул Гурова к выходу и надел на него наручники. Лев прошел по знакомому коридору в сторону следственного отдела, чувствуя, как спину прожигает взгляд разгневанного Зинина.

В ту же секунду через железные прутья перелетели несколько бойцов, повалили мужчину на землю и заломили ему руки. Герда, бросив свою жертву, одним прыжком вернулась к Гурову и с рычанием встала на пути к нему.

Лев внутренне содрогался от рассказов спутника всю дорогу до дачи, утешая себе единственной мыслью о том, что в бардачке лежит записывающее устройство, которое фиксирует каждое слово разомлевшего от выпивки мужчины.

Ольга зажала рот рукой, сдерживая крик ужаса. Рон что-то уже проглатывал, торопливо давясь. Девушка схватила собаку и заметалась по лесочку, вылетела на дорогу, пытаясь поймать машину, но никто не хотел везти пса, у которого пошла из пасти пена.

Он подошел к машине и со всей силы ударил ставшей ненавистной за эти три месяца боли и страданий палкой. Резиновый наконечник трости снес зеркало, гвоздь глубоко впился в глянцевый бок автомобиля и двинулся по кругу, вспарывая гладкую поверхность.

Нас было семеро, а семь – это сильное число. Нечетное, оно не делится пополам. Достаточно большое, чтобы противостоять многим угрозам, и достаточно маленькое, чтобы оставаться верным себе.

«Найди свет, который озарит твой фонарик, – говорила она. – Держись за него во что бы то ни стало, даже когда вокруг сгущается тьма. Его пламя не задует даже сильнейший ветер».

Ты можешь вдохнуть в предмет частичку своей души. Это сродни воскрешению, хотя по могуществу с ним не сравниться.

– Во всей Кияте нет магии. – В Кияте она редкость, – поправил меня Сэрю. – Разумеется, не считая богов и драконов. Да, ее источники иссякли, но это природный элемент мира, и даже богам не по силам стереть всю магию без следа. Поэтому раз в сто лет рождается киятанец с даром использовать то, что от нее осталось.

Не стоит баловаться с магией, которую не можешь контролировать.

– До чего обидно обладать крыльями и не летать.

"Я беднее некуда, это любую гордость высосет до дна".

Время от времени каждый должен падать с лошади. Каждый день чуть-чуть падать.

Некоторые люди не знают, на что они способны, пока не наденут правильную маску. Чтобы выступать, им нужно скрыть часть себя.

В моменты слабости мы всё портим.

Глаз смотрел не мигая потому, что мигать ему было нечем. Зрачок помещался в беловатом глазном яблоке с прожилками сосудов, за которым виднелся хвостик оторванного нерва. И больше ничего. Попросту глаз изъяли из человеческой головы и поместили среди кубиков льда, сахара и несваренной малины. Играть в гляделки с немигающим зрачком оказалось трудно. Прямо невыносимо трудно. И Ванзаров отвел взгляд.

Цель поездки разглядеть несложно было издалека. Дом был построен полвека назад, но построен как-то затейливо. Будто архитектор задумал воздвигнуть массивное дворянское гнездо, но потом плюнул и соорудил что попало. Одноэтажный дом, широко раскинувшись на лужайке, казался хронически недостроенным, чем и гордился.

– Тут такая история… – Бородин для чего-то понизил голос. – Не знаю, как и начать… Лучше бы вы сами посмотрели. Без натяжки могу сказать: дело загадочное, если не таинственное. Я несколько встревожен. Без вас не обойтись.