07 августа, 2017

Прочти первым: «Укрощение красного коня»

Отрывок из нового ретро-детектива Юлии Яковлевой

Прочти первым: «Укрощение красного коня»

Мы публикуем отрывок из книги «Укрощение красного коня» — нового ретро-детектива российской писательницы Юлии Яковлевой, автора бестселлера «Вдруг охотник выбегает».

 

***

Увидев в окне смеющееся солнце, Зайцев приуныл. Заскучал по серенькому тусклому ленинградскому свету. И тут же сказал себе: «Глупости».

Чем больше Зайцев разговаривал с курсантами и преподавателями, тем больше сам чувствовал себя мухой на блюдце с чем-то липким. И ядовитым.

Или это все-таки оттого, что он дурно и беспокойно спал с самой первой ночи здесь?

«Надоело уже», — проворчал он солнцу. Откинул простынь (от одеяла он давно отказался), дал телу немного остыть — и начал одеваться.

Пуговица оторвалась внезапно и мягко, как обычно и бывало с дрянными нитками ленинградского производства. Подпрыгнула на полу и тут же укатилась. Пуговица была с брюк. Иголки у Зайцева не было. Это плохая новость. Хорошая: на брюках оставалась еще одна пуговица. Зайцев решил: сойдет, не свалятся.

Потом потрогал щетину на подбородке — бриться было лень: сойдет. И тут же рассердился сам на себя. Отвернул края рукавов, глянул — постирать не мешало бы. Понял, что Новочеркасск, с его садами, пылью, жарой, ленивыми улочками, действует на него разлагающе. В Ленинграде он бы так ходить не стал. Не смог. Зайцеву стало досадно. Увидел свои пропыленные, давно не чищенные ботинки.

— Товарищ Патрикеева! — как-то слишком громко крикнул он.

— М-м-м, — безмятежно отозвалась за занавеской хозяйка.

— У вас иголки с ниткой не будет? — нетерпеливо потребовал он.

— Отчего же не будет? Где-то была.

Эта ее лунатическая манера вести хозяйство нимало его не беспокоила прежде. Но тут он с трудом подавил бешенство. Как она уроки только ведет? В этой школе своей. У самой в голове... мухоморы!

Что школа уже на каникулах, он совсем забыл.

— Не одолжите ли?

— Одолжу, конечно. Где же я ее видела?

Зайцев рассвирепел. Весь мир, казалось, держался на этой проклятой пуговице. Все его расследование тоже от нее зависело. Все его недовольство — дурацкой Зоей, навязанной в попутчицы, дурацким ККУКСом с его лощеными офицерами-преподавателями и курсантами, дружно стоявшими на страже фасада, всем этим слишком пыльным, слишком жарким, слишком пахучим городком — сдерживалось одной этой пуговицей. И теперь она оторвалась.

— Так дайте же! Пожалуйста!

— Аюшки? — невпопад спросила Патрикеева.

Зайцев рывком откинул занавеску, вышел на хозяйскую половину. Занавеска, которой был выгорожен угол для Зои, сдвинута.

— А товарищ Соколова где?

— Совершает моцион, — отозвалась важно Патрикеева.

Зайцев понадеялся, что у Зои хватит благоразумия держаться тени. Но в принципе был рад, что она ушла. Только Зои («беременность — не болезнь!») сейчас и не хватало.

Патрикеева стояла посреди комнаты на табуретке.

В руке полотенце.

— Я ловлю осу, — объяснила она, встретив взгляд Зайцева. — Возьмите сами, а?

— Где?

— Ась?

— Взять — где?

— Да вон там сундук. В нем поищите. Вроде там было.

Зайцев двинулся к сундуку.

— А, нет. Я забыла. Не там. А на полочке. У двери. Шкатулка на полочке.

— Где?

Патрикеева махнула рукой.

Шкатулка, деревянная резная, к счастью, точно была на полочке. Зайцев постарался перевести дух. В конце концов, Патрикеева ни при чем. И пуговица тоже. Это все жара, это город, это бессмысленная поездка. Он открыл шкатулку. Моточки ниток и тесемок, наперстки, булавки, подушечка с иголками. Ножницы.

И тут увидел надписи.

Почти оттертые, почти смытые, бледные. Надписи на дверном косяке. Черточки — и надписи.

«Елена. 1920».

«Михаил. 1921». «Елена» — а черточка повыше: Елена, значит, старшая.

В 1923-м появился, вернее, научился стоять на двух ногах Павел, самый маленький. Елена, Павел, Михаил росли, как маленькие деревца, догоняя друг друга.

А орфография дореволюционная. Зайцев с непонятной ему самому бережностью — как будто касался не дверного косяка, а детских головок, — провел пальцем снизу вверх. Лента сантиметра, меряющая чье-то семейное счастье. Не Патрикеевых, у Патрикеевых детей не было.

Меряла, меряла — да оборвалась.

1930 — последняя метка. Его палец замер. В прошлом году оборвалась.

Зайцев задумчиво постучал пальцем. Вспомнил вчерашнюю бабу с ведром, волчий взгляд: «Дом подхорунжего? А где Патрикеевы живут — не знаем».

Ничего странного. Люди жили здесь и переехали — объяснил он собственной тревоге, непонятно с чего засосавшей где-то у желудка. С Еленой, Павлом и Михаилом. И наперед знал, что неправда: люди, когда переезжают, берут с собой сундуки. И подушки. И кастрюли. Какая мать семейства не захватит свою шкатулку с иголками и нитками? Что шкатулка эта — не Патрикеевой, он почему-то знал, он это понял.

Патрикеева была не из тех, кто зашивает, латает, штопает, — она была «выше этого». Обычной неряхой.

— Товарищ Патрикеева! А, товарищ Патрикеева? А кто эта Елена? И Михаил? И Павел? — нарочно легкомысленно спросил Зайцев. — Родственники ваши?

Патрикеева стояла у окна, протянув к стеклу руку. И только обернулась, беспомощно, кривовато улыбнулась. Рука ее была будто приклеена.

— Что это вы?

— Оса, — ответила она.

Зайцев подошел. Патрикеева прижимала круглые края стакана к оконному стеклу. Оса ползала внутри, билась о граненые стенки. Срывалась, ползла. Снова билась своей хитиновой головой.

Патрикеева не могла отнять руку. И что делать с опасной пленницей, тоже не знала.

Зайцев дернул медный крюк. Толкнул раму. Стеклянные ворота прянули наружу. И оса вылетела в сад. Как пуля, только легче и медленнее.

И тут только Зайцев увидел, что туловище Патрикеевой туго обтягивает шелковая блузка с галстучком. Похожая на Зоину. Зоина блузка. Жемчужные пуговки едва сдерживали тонкий шелк и готовы были потерять свои круглые головки под напором телес изнутри. Зайцев даже не сообразил, что взгляд его уперся хозяйке в грудь, что уж никак приличным не было. Хуже того — совсем не имелось в виду.

— Вы, товарищ Зайцев, завтракать — готовы? Завтрак — на столе!

Патрикеева так растерянно и панически глянула на Зайцева, что он убрал свой вопрос, как убирают напрасно протянутую для пожатия руку.

— А нитки? — с опозданием окликнула уже закрывшуюся дверь Патрикеева.


Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 2223  книги
Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 2223  книги
Нужна помощь?
Не нашли ответа?
Напишите нам