В помехах между реальностью и наваждением

В этом интервью Анжей Сит говорит о мистике как о способе услышать скрытые «помехи» реальности и о боли — как о честном топливе для сюжета. Мы поговорили о границе между личным опытом и вымыслом, писательской дисциплине, соавторстве и о том, почему жанровая проза может быть не только захватывающей, но и по-настоящему значимой.

В вашей прозе реальность постоянно соприкасается с мистическим. Это для вас способ усилить напряжение сюжета или форма разговора о повседневности — через необычное и тревожное?

Соприкосновение реальности с мистикой — для меня способ обнажить невидимые швы повседневности, показать, как под поверхностью жизни пульсируют иные ритмы.

Я не столько «усиливаю напряжение», сколько пытаюсь уловить тот момент, когда обыденное начинает говорить на языке тайн. Зачем это нужно лично мне? Во-первых, чтобы показать: мистическое — не «где то там», а в щелях между привычными вещами.

Тревожное возникает не из-за монстров, а из осознания: мир не исчерпывается тем, что мы можем объяснить. Во-вторых, чтобы нарушить читательскую уверенность. Когда герой (и читатель) перестают понимать, где граница между «реальным» и «наваждением», возникает эффект когнитивного диссонанса — именно в нём рождаются самые живые переживания. Это как слушать радио, переключая волны. Между песнями — шум, шипение, обрывки чужих разговоров. Иногда кажется, что кто то почти дозванивается до тебя. Вот в этих помехах — и есть мой сюжетный материал.

Герои ваших книг часто сталкиваются не только с внешним злом, но и с личными потерями, травмами, внутренними конфликтами. Насколько эти темы для вас личные — и где вы проводите границу между авторским опытом и художественным вымыслом?

Если коротко, то я бы ответил так: личный опыт становится почвой, из которой вырастают герои и их испытания.

В моих книгах исходные эмоции — настоящие, обстоятельства — вымышлены. Например, чувство одиночества после утраты может лечь в основу сцены, где герой остаётся один в пустой квартире. Но сама квартира, причина утраты, даже время года — уже плод воображения. Я беру подлинный эмоциональный заряд и помещаю его в иную реальность, чтобы он зазвучал чище, без привязки к конкретным событиям.

Для меня герои — не совсем автопортреты, а «собратья по чувству». Они могут разделять со мной какие‑то переживания (страх несостоятельности, вину, тоску по недостижимому), но их выбор, поступки, способы справляться — это уже их путь. Я даю им свободу, которой порой не хватало мне, или, наоборот, заставляю пройти через то, чего сам избежал.

Почти у каждого писателя есть книги, которые формируют его как автора. Какие тексты или авторы стали для вас определяющими — и чему именно они вас научили?

Пожалуй, я не устану называть такими авторами Ника Перумова и Артура Конана Дойля. Первый научил меня безграничной фантазии, когда мысль, летящая вверх, никогда не останавливается. У нее нет конечной точки, она может свернуть куда угодно и преодолеть любое испытание, просто разобравшись в сложном или придумав свои способы адаптирования. А второй научил меня обращать внимание на детали. И это по-настоящему важно, если хочешь написать сложную и многогранную историю.

Как выглядит ваш писательский день — есть ли у вас строгий график или всё происходит по вдохновению?

Мой писательский день — это всегда будний день. В выходные я загружаю сознание мыслями и копанием в том, что уже написано или еще ждет меня впереди. И я тот самый человек, который старается писать один и тот же объем символов каждый день. Я умею и могу себя мотивировать. Днем я пишу, вечером придумываю то, что буду излагать на листе бумаги завтра. Таким образом у меня не бывает «неписунов». Я всегда знаю, что будет дальше. Даже скажу так: если я не придумал то, что буду писать завтра, меня охватывает паника, и я не могу уснуть.

Как появилась идея книги Обряд? Это был конкретный образ, сцена, ощущение или история складывалась постепенно?

Я — большой ценитель фильмов ужасов. И меня всегда расстраивало, когда авторы не могли раскрутить интересную идею или наоборот делали все очень предсказуемо. Однажды я просто задался целью доказать всем и самому себе в первую очередь, что даже что-то шаблонное (студенты приезжают в дом и попадают в неприятности) можно вывернуть во что-то зловещее и очень интересное. Добавить в такую историю щепотку атмосферности и непредсказуемости от того, что привычные решения не работают.

Несомненно, в реализации этой идеи мне помогли мой студенческий опыт и период жизни в деревне, где я слышал какое-какие байки и даже проводил вот эти все подростковые обряды по вызову разной нечисти.

Вы работали в соавторстве с Амалией Лик. Как вы прожили этот опыт: что оказалось самым сложным, а что — неожиданно ценным в совместной работе?

С Амалией у нас сложился замечательный творческий тандем. Мы понимали друг друга с полуслова. Шли друг другу на уступки, готовы были слышать и слушать. Кажется, что лучше и придумать было нельзя. Ценным для меня стало ее погружение в детали. Она как будто чувствует, что нужно копнуть глубже, а что оставить читателю на «подумать». А сложным было принять то, что из-за занятости второй том демонанта выйдет уже без нее.

Изменило ли соавторство ваше отношение к собственному письму? Поймали ли вы себя на том, что после этого иначе смотрите на одиночную работу над текстом?

Скорее я изменил свой подход к историям. До нашей совместной работы я предпочитал обходить излишне эмоциональные моменты, потому что самому мне было больно их писать, но после демонанта я понял, что герои, проживая что-то болезненное, дают и мне кучу эмоций, которые двигают и меня, и сюжет вперед. Читателю хочется увидеть неподдельные эмоции автора, которые не прикрыты маской или не оставлены где-то позади истории. В этом я вижу главное преображение одиночного письма.

Остросюжетную и жанровую прозу нередко называют «развлекательной». Как вы сами определяете ценность своих текстов — и что для вас важнее всего в диалоге с читателем?

Я не спорю с тем, что остросюжетная проза развлекает — но для меня истинная ценность текста рождается по ту сторону развлечения: там, где история начинает настойчиво задавать вопросы. Когда она играет с нами, загадывая загадки и предлагая найти к ним решение.

Для меня хороший сюжет — не аттракцион, а проводник. Он ведёт читателя к переживанию подлинности. Даже в фантастическом мире герой сталкивается с реальными чувствами: страхом, любовью, выбором, виной. Если читатель узнаёт в этом что‑то своё — текст обретает вес. И вот тогда я понимаю, что диалог состоялся, мои слова откликнулись.