Отрывок из новой книги тетралогии «Дом на Птичьем острове»
Николай и Василиса — взрослые и умные люди. У каждого за спиной — разбитые семьи, годы, когда они привыкли полагаться лишь на себя, и стойкое убеждение, что «долго и счастливо» бывает только в кино. Они нашли друг друга. У них есть дом, любовь и маленький сын Егор, ради которого они построили этот хрупкий мир.
Они почти поверили, что у них все получилось. Но авария на грани жизни и смерти стирает эту иллюзию. Они выживают чудом, но это чудо не сближает, а обнажает все, что они прятали глубоко внутри: страх, обиды, несказанные слова. Теперь каждый задает себе один вопрос: мы нужны друг другу или мы держимся по привычке?
«Белый ворон» Таши Муляр — третья книга цикла «Дом на Птичьем острове», роман о том, что настоящая любовь — это не подарок судьбы, а ежедневный выбор: прощать, слышать и не сдаваться. И даже когда кажется, что надежды нет, можно начать заново, если в сердце осталась хотя бы искра
Делимся отрывком из долгожданной новинки.
В их семье было принято держаться вместе с того самого момента, как в жарком Азербайджане она принесла Коленьку в их тогдашний дом, который, как и все ее дома и квартиры, ровнехонько до нынешней, были всегда временными. Где три года прожили, где четыре. Как мужу новое назначение дадут, так собирались и переезжали. Сколько раз она буквально из руин восстанавливала гарнизонные, покинутые второпях, чаще всего холостяцкие дома и неуютные квартиры! У нее уже было все отработано — муж с сослуживцами выносили мусор и сломанную, уставшую от смены жильцов мебель, потом она выметала чужой дух, промывала полы, пока Василий был на службе, сама белила стены или переклеивала обои, если их удавалось достать. Мыла окна, заменяла шторы, которые чаще всего тоже шила сама из припасенных отрезов ткани — ее сокровища, купленные с рук или раздобытые по случаю.
Так потихоньку заселяла дом, поначалу совсем ничей, а со временем — уже их, пусть и временный, но такой же родной, со своими ароматами. Дом ведь там, где мы. А они были именно «МЫ». Муж, жена и ребенок — ее сын, и больше тогда им никто не был нужен.
С годами они уже и кое-какую мебель с собой возили из одной части страны в другую, книги, вещи сезонные, чуть посуды — самое любимое и ценное для них. Нет, не в материальном плане, а в душевном, как тот алюминиевый казанчик бабушки Иры, который Мила помнила еще на их махонькой кухне в съемной квартире в родном Струмене. А какая в нем получалась гороховая каша! Она сама так и варит ее всю жизнь. Вначале для себя и мамы, когда они стали жить отдельно от бабушки Иры. Вера Пантелеевна готовить не особо умела, да и не стремилась, была человеком добрым, светлым и мамой для всех на свете — всю жизнь проработала в Струменском детском саду, вырастила не одно поколение струменцев, а вот к домашнему хозяйству была не приспособлена. А потом уж гороховая каша стала излюбленным блюдом ее мужчин — мужа и сына.
Бывало, идет по улице — а работала она очень долго, на пенсию не уходила, — Коля на каникулы приедет, рядом с ней шагает. На рынок или до сестры дойти — целая проблема. Пройти по городу спокойно невозможно, почти каждый, кто встречается по дороге, останавливается, справляется о здоровье и благодарит.
«Вера Пантелеевна то, Вера Пантелеевна это». Про себя, про своих детей и внуков рассказывают, а она всех помнит, все через руки ее морщинистые, но самые родные на свете прошли.
Люди говорили, что лучшего человека в жизни не встречали, вся в работе своей была, с утра до вечера с детишками, про каждого все знала, оберегала, помогала, с родителями говорила всегда, думая об интересах ребенка, как к своему к каждому относилась...
Ну а хозяйство Мила лет с двенадцати все в свои руки взяла. Как потом уже прочла где-то, психологи называют это «парентификация» — когда ребенок вынужден взять на себя функции взрослого. Психологией Людмила Аркадьевна заинтересовалась не просто так, из любопытства, а когда со средней внучкой Коле помогала — всей семьей ее из царства тьмы вытаскивали, пришлось много чего вспоминать и изучать, там и про себя узнала неожиданно. Была ли она вынуждена? Может быть, и нет, да взвалила на себя эту ношу. Не могла поступить по-другому.
Остро развитое в ней с рождения чувство справедливости просто не дало шанса не взять на себя ответственность за маму. Больше было некому. Отца Мила помнила большим, теплым, пахнущим чем-то терпким и сладким одновременно, с чуть желтоватыми от сигарет пальцами и жесткой щетиной на щеках, которая царапалась, когда он целовал свою малышку, прижимаясь к ней лицом, когда возвращался вечерами с работы...
Он был главным инженером завода, ходил в длинном черном плаще и фуражке с лаковым козырьком. Когда Миле было шесть лет, началась война. Их тихий провинциальный Струмень, расположенный на юго-западе Беларуси, — с белоснежными игрушечными домиками, покрытыми черепичными крышами цвета июльского заката, с яблоневыми садами по берегам реки Струменки — вмиг превратился в прифронтовую зону. И в жизни маленькой Милы будто сменили кинопленку с цветной на черно-белую.
Аркадий Константинович с первыми же эшелонами отправил жену и дочь в эвакуацию. Она помнит глаза отца и слезы мамы, которых та стеснялась, промакивала уголки глаз крахмальным платочком, изо всех сил стараясь улыбаться, чтобы не напугать дочку. Помнит, как мама платочек этот в карман пиджака отцу положила вместе с их семейной фотокарточкой, сделанной в городском фотоателье накануне отъезда. Как он их в машину посадил, поцеловал и обнял свою Веру, Милу на руки взял, прижал к себе, потом коротко что-то сказал водителю, хлопнул рукой по кузову — Мила вздрогнула, — и машина тронулась, увозя их в неизвестность и разлучая, как выяснилось, навсегда. Она долго оборачивалась, крутилась у мамы на коленях, пыталась высмотреть в приоткрытое окно автомобиля, где же остался папа. Ей было страшно, а плакать нельзя — маму напугает. Так они потом обе всю жизнь и скрывали друг от друга свои слезы, боясь напугать.
Потом был холодный, неуютный эшелон с запахом расставаний, перемен и неизвестности вперемешку с ароматом угольного дыма, людского пота и табака, напоминающего ей об отце. Длинные звездные ночи под стук колес да перегоны под звуки бомбежки и мамин голос — песни и сказки, а их она знала сотни — убаюкивали не только Милу, но и всех ребятишек в вагоне.
Отец же, несмотря на бронь, ушел на фронт добровольцем. Писем от него почти не было, или она просто не помнит, а может быть, мама скрывала. Скорее всего, не находили их письма, а потом, после войны, это уже было не так важно. Отца у них не стало. То ли погиб, то ли пропал. Какие уж тут письма.
В эшелоне, который целую вечность увозил их от дома, Вера Пантелеевна заболела брюшным тифом, долго не замечала болезни, потом скрывала недомогание, помогая другим и переживая за дочь, бодрилась, крепилась, пока не слегла окончательно. Начальник поезда ссадил ее на очередной вынужденной остановке, вызвав к поезду телеграммой санитарную машину. Милу сразу забрали в детский дом в том же городе. Вера Пантелеевна лежала в бреду, с температурой, долго не приходила в себя в больнице. Находясь в детском доме, ослабленная от стресса, потери самых близких людей и страха перед неизвестностью, Мила тоже заболела. Ее перевели в больницу, где она оказалась окончательно одна, никому не нужная, маленькая шестилетняя девочка при смерти. Позже волна эвакуации добралась и до этого города. Мама и Мила уехали разными эшелонами.
Они могли уже никогда больше не встретиться, как и тысячи других людей, раскиданных войной по всей стране, но каким-то чудом обе оказались в Чимкенте.