Рассказываем о комедийном хорроре в викторианском стиле
Кадр из фильма «Психопатка», 2026
Гувернантка-убийца, мрачный викторианский особняк и обещание уже на четвертой странице: через три месяца все обитатели дома будут мертвы. «Психопатка» Вирджинии Фейто начинается как готическая история, но почти сразу становится ясно, что привычные правила здесь не работают. Доверять не стоит никому — ни рассказчице, ни жанру, ни собственным чувствам.
«Стоит ранняя осень, уже подступают холода, и через три месяца все в этом доме будут мертвы».
Нас лишили привычной интриги: мы изначально знаем, чем закончится история обитателей Энсор-хауса.
Но остаются другие вопросы: как они придут к такому финалу? Кто станет причиной расправы? И можно ли вообще верить голосу, который рассказывает нам о происходящем? Рассказываем о нашумевшем романе Вирджинии Фейто.
С первых страниц Уинифред Нотти, главная героиня романа, обращается к читателю напрямую — делится наблюдениями и словно приглашает нас в союзники. Она гувернантка и, по собственному уверению, «самый здравомыслящий человек», какого ей доводилось встречать. Уинифред умна, наблюдательна и язвительна: замечает слабости окружающих, подмечает общественные условности и говорит о чудовищных вещах с такой невозмутимостью, будто обсуждает погоду.
Но чем внимательнее мы прислушиваемся к ее голосу, тем труднее ему доверять. В восприятии Уинифред смешиваются фантазии, воспоминания и предчувствия, а реальность порой неотличима от сна или видения. Героиня сама признает, что в своих грезах перешла границу, и предупреждает: верить каждому ее слову — глупо.
«Приходится потрясти головой, чтобы морок рассеялся: я снова все это выдумываю».
Парадокс в том, что Уинифред рассказывает историю уже после ареста, суда и собственной казни. Она описывает виселицу, толпу, священника и палача так, словно наблюдает за происходящим со стороны. Ее повествование свободно перемещается во времени и не всегда подчиняется законам реальности. Уинифред видит себя героиней собственной истории — и понимает, что та может развиваться по законам литературы, а не жизни. Прошлое, настоящее и возможное будущее сплетаются в ее рассказе, и читатель не всегда может определить, где заканчивается воспоминание и начинается вымысел.
Но это не повод свести происходящее к вопросу: «А вдруг все ей привиделось?». Такая трактовка слишком упростила бы роман. А так мы вынуждены выбирать, чему доверять, и замечать, как легко верим рассказчице, если она остроумна, иронична и говорит с нами на одном языке.
Энсор-хаус — классическое пространство готического романа: темные коридоры, стены, выкрашенные в бордовый цвет, портреты умерших родственников, потайные двери и странные комнаты. Кажется, будто дом не жилище, а чудовище с темной пастью и ловушка, из которой невозможно выбраться. Здесь угрозы больше, чем уюта. Чего стоят картина Рембрандта «Освежеванный бык», изразцы со сценой жертвоприношения Исаака, пустая комната без окон с ржавой ванной посередине, обои, из-под которых будто тянутся руки, и зеркала, отражающие тени прежних горничных.
«Даже при свете дня Энсор-хаус окутан густыми барочными тенями, напоминая ванитас кисти Караваджо, — те, где череп покоится на столе с чернильным фоном или освещен сбоку сквозь тяжелые алые портьеры».
Но настоящий источник ужаса — не особняк, а мир за его стенами. Семейство Паундс и их окружение цепляются за статус, наследство и видимость респектабельности. Однако Уинифред показывает, как мало за этим фасадом остается от добродетели. Женщин оценивают по их полезности и способности соответствовать ожиданиям, детей считают собственностью или будущими наследниками, слугам полагается быть незаменимыми — и при этом невидимыми.
Особенно важна фигура гувернантки. Уинифред находится в самом сердце дома: воспитывает детей, знает семейные привычки, слышит разговоры. И все же ее положение остается пограничным. Она не хозяйка и не равная, а часть домашнего имущества. Вежливость и сдержанность становятся для нее профессиональной маской, за которой приходится прятать себя настоящую.
Так готический ужас перерастает в социальную сатиру. Страшнее призраков — общество, где насилие над теми, кто стоит ниже в иерархии, давно стало привычным, особенно если придумать ему красивое оправдание. Страшнее темных коридоров — мораль, религия, воспитание и наука, служащие не добру, а власти и контролю. И страшнее той, кого принято считать чудовищем, — обычные на первый взгляд люди: отец, требующий убить незаконнорожденного ребенка, мать, не замечающая разницы между собственным сыном и подменышем, викарий, бьющий жену по лицу Библией, дама из высшего общества, прилюдно хлещущая по щекам малолетнюю дочь за плохо поправленные митенки, хозяйка, заставляющая гувернантку спать в собачьей конуре вместе с псом.
На этом фоне даже ужасный вопрос Уинифред звучит почти буднично:
«Интересно, попросит ли меня миссис Паундс избавиться от ребенка, как когда-то бывшая нанимательница, миссис Де Спер, попросила избавиться от ребенка ее дочери. „Просто бросьте его в камин, — приказала она, — вместе с последом“».
Фейто обращается к викторианской традиции, чтобы перевернуть ее с ног на голову. Гувернантка, которая обычно становилась жертвой семейной тайны или ее беспомощной свидетельницей, здесь сама превращается в источник угрозы. Знакомые условности старого романа остаются на месте, но меняются их смысл и расстановка сил.
Уинифред умело играет роль, которой от нее ждут. Она вежлива, сдержанна, наблюдательна и полезна. Словом, идеальная женщина для общества, замечающего ее труд, но предпочитающего закрывать глаза на нее саму и ее желания. Однако за безупречной внешней корректностью скрывается ярость, не помещающаяся в отведенный Уинни образ.
«Психопатку» и правда можно читать как роман о женской ярости, но не как простую историю освобождения через месть. Уинифред не становится положительной героиней только потому, что восстает против несправедливости. Она причиняет боль, убивает без сожаления и остается опасной, — Фейто не позволяет об этом забыть.
И все же неудобные вопросы неизбежны. Что происходит, когда общество, требующее от женщин покорности и безупречности, само пронизано насилием? И почему самый живой голос в романе принадлежит человеку, который, кажется, не способен к сочувствию?
Фейто не дает однозначного ответа и не снимает с героини ответственности. Уинифред одновременно оказывается продуктом своей эпохи и человеком, чьи поступки ужасают сами по себе, вне зависимости от контекста. Она с детства знакома с жестокостью и отвержением. Окружающий мир снова и снова учит ее, что сильные вправе распоряжаться слабыми. Родные пытались ее убить, хозяева насиловали, ученики унижали — и физически, и морально. Но и такое объяснение не оправдывает героиню. Можно понять, что усиливает ее ярость, — и все равно не принять то, во что она выливается.
Уинифред говорит о своей Тьме так, будто это отдельное существо, поселившееся внутри нее и вытеснившее душу. Она дает ей имя — Фред — и называет демоном. Возможно, так героиня пытается отстраниться от собственных импульсов. Но, рассказывая о Тьме, она одновременно признает: та принадлежит ей.
«Глубоко внутри, под ребрами, покоится Тьма — посаженный в клетку зверь, ставший вялым от одомашнивания. Я уже очень давно не чувствую души. Наверное, она незаметно выскользнула и покинула меня. Я видела, как другие точно так же теряли стыд или достоинство».
Но Тьма в романе не ограничивается Уинифред. В одних она проявляется как жестокость, в других — как равнодушие или убежденность в собственном праве распоряжаться чужими жизнями. Героиня замечает ее в мистере и миссис Паундс, в Эндрю и Друзилле.
«Я чувствую, как внутри миссис Паундс расцветает Тьма. Почти осязаю, как шевелится в ней, обвивая серым пружинистым хвостом горло, стискивая душу, заставляя подчиниться».
Роман стоит читать не как клинический портрет и не как диагноз. «Психопатия» здесь — это прежде всего часть художественного образа, через который Фейто исследует насилие, власть и социальные роли и побуждает нас обсуждать жестокость, травму и ответственность, а не ставить диагнозы. Вопрос «родилась ли Уинифред монстром?» остается открытым — и, возможно, намеренно. В романе есть причины, которые помогают понять героиню, но нет формулы, превращающей ее поступки в приемлемые.
Образ Тьмы помогает героине описывать зло как нечто почти осязаемое и задавать вопрос: оно врожденное или его взращивают обстоятельства, страх и насилие?
Героиня то и дело подсовывает читателю шутку именно в тот момент, когда смеяться, кажется, не следует. Уинифред может буднично спросить: «Прошу прощения, а нам разве не разрешено есть детей?» — и тут же продолжить разговор, словно не сказала ничего особенного. Убийства, трупы и телесный ужас описаны с ледяной отстраненностью, а порой — с почти праздничной выразительностью и изяществом.
«Один за другим гости гибнут в великолепном балете из кружащихся тел, вытянутых рук и бьющихся в конвульсиях голов. Я вытягиваю из них шелковые шарфы крови, прямо как из актеров на сцене. Внутренности разлетаются по воздуху, словно пригоршни розовых лепестков».
Комическое в романе не смягчает жестокость. Наоборот, оно делает ее липкой и неловкой. Читатель смеется — и тут же осознает, что делает это вместе с убийцей. Уинифред удается очаровать нас прежде, чем мы успеваем спросить себя, почему вообще мы ей сочувствуем. Да, ее сарказм бьет по окружающим, но одновременно он разоблачает и саму рассказчицу: за острыми шуточками нет ни раскаяния, ни моральной опоры.
Мир, показанный в романе, на самом деле уродлив и демонстрирует явное несоответствие между формой и содержанием. Утонченные манеры соседствуют с чудовищными поступками, изысканное описание — с физиологическими подробностями, светская беседа — с насилием. Смерть давно присутствует в нем, просто обычно остается за дверью, за тяжелыми портьерами, за фасадами приличий.
«У него будут грубые руки и дурно пахнущие волосы. Друзилла доверит ему свою печаль, а он запрет жену в желтой спальне загородного особняка. И в этой комнате она истечет кровью на простынях, сорвав голос от крика. Прислуга запомнит ее как особу „меланхоличную“».
Контраст между учтивым тоном и кровавым содержанием превращает роман в черную комедию. Смех здесь не помогает забыть о происходящем — он заставляет заметить, как много жестокости общество готово считать нормой, если она совершается в приличном доме и подается с хорошими манерами.
«Психопатка» соединяет готический роман, черную комедию, психологический триллер и социальную сатиру. В ней есть и черты фемгора — направления хоррора, в котором женщина выступает не беспомощной жертвой, а источником угрозы. Эти жанры сталкиваются друг с другом: роман может вызвать отвращение, рассмешить, а затем заставить задуматься, почему эти реакции так легко уживаются друг с другом.
Книгу можно назвать и историческим хоррором, и гротескным переосмыслением викторианского романа. Фейто использует знакомые элементы эпохи — гувернантку, поместье, классовые условности, религиозную мораль и семейные тайны, — но меняет их привычный смысл. Голос Уинифред постоянно сбивает читателя с толку: мы то погружаемся в атмосферу готической угрозы, то оказываемся в пространстве едкой сатиры, то сталкиваемся с почти телесным ужасом. Фейто не столько придерживается одного жанра, сколько играет с ожиданиями, порождаемыми им.
И при чтении трудно не вспомнить произведения, с которыми «Психопатку» роднят отдельные темы и приемы: «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Поворот винта» Генри Джеймса, «Ребекку» Дафны Дюморье, «Мы всегда жили в замке» Ширли Джексон и, конечно, «Американского психопата» Брета Истона Эллиса.