Творческая встреча «Охота начинается сегодня»

Цикл «Большая охота» официально завершен. Какие эмоции и мысли преобладают у вас сейчас, когда этот масштабный проект подошел к концу?

Наверное, надо спросить, какие чувства у читателей по этому поводу? Конечно, у меня есть какая-то ностальгия, чувство законченности, завершённости проекта. С одной стороны, это облегчение. С другой стороны, я не скрываю, что сам цикл — а это трилогия, которая по факту разделилась на четыре книги, — подошёл к концу. Основная трилогия завершена. Сейчас пишется четвёртый том — вернее, он уже написан, и вы можете его читать в сети. Но тем не менее основная история подошла к концу.

Это очень больно. Я знаю, что многие из вас, наверное, ожидали другого, если читали всё здесь. Но скажу так: если вам было больно, поверьте, мне было очень больно. Потому что я вынуждена была решать, как закончить эту книгу, подвести черту приключениям и такому большому пути двух моих очень любимых персонажей. Если что-то ранило вас — простите меня. Я не хотела. А может, и хотела. Так вышло.

Предлагаю перейти к персонажам. Крик, безусловно, одна из самых неоднозначных и сложных фигур в вашей истории. Скажите, что для вас как для автора было важнее при его создании: раскрыть в нём живого, уязвимого человека или всё-таки подчеркнуть его тёмную, почти чудовищную природу?

Во-первых, он и есть человек. Все мы неидеальны — не хороши и не плохи в одинаковой степени. Есть такая индейская притча о двух волках — вы наверняка её слышали. В каждом из нас живут белый и чёрный волк: добрый и злой. Белый — мягкий, заботливый, он заботится о своей стае и никому не причиняет вреда. Чёрный — злой, жестокий, кровожадный, охотник. Он умеет решать проблемы. Суть в том, кого мы сами кормим. Тот в нас и живёт.

Но на деле нам нужны оба волка. Потому что если не будет чёрного, кто будет защищать белого? А если не будет белого, кто будет урезонивать чёрного? В нас в равной степени живёт и доброе, и злое. Моя задача была показать Крика как очень живого и чувствующего человека, которого поставили в патовую ситуацию, где он не мог поступить иначе.

Он должен был получить по заслугам — и в какой-то степени, возможно, получил. Но злодей ли он в полной мере? Не берусь судить. Вещи, которые совершались с ним, с тем, кто ему был дорог, и с теми, кто его окружал, были гораздо более зловещими, чем тот ответ, который он на них давал. Его позиция очень похожа на отзеркаливание: зеркало глобально отразило общественное — кто стоит перед ним, такое отражение он и получил в ответ.

Так что для меня он — всё сразу. И человек, совершающий чудовищные поступки, но однозначно не чудовище.

Ещё интересно упомянуть: среди читателей возникает много вопросов о раздвоении личности или некой мистической изначальной силе внутри него. Но тут я оставляю простор для вашей читательской трактовки. С авторской точки зрения могу сказать: разумеется, нет.

Мы привыкли к книгам, где мститель или каратель обязательно показан изначально как жертва, и мы не можем его осудить. Так делается намеренно: сначала нам дают прелюдию о том, как он пострадал, а потом мы играем в «пожалейку». Я ненавижу играть в «пожалейку». Поэтому с самого начала читатель должен был сам выбрать сторону: как он относится к персонажу, который поступает объективно плохо, но почему он так поступает? Кто здесь настоящие злодеи?

Надо ответить себе на эти вопросы, отбросив мишуру и чушь про «белое пальто», про то, что все должны быть идеальными. Никто не бывает идеальным. Каждый из нас для кого-то в какой-то момент жизни является злодеем или недругом. Так что здесь всё двойственно.

Саша, расскажите, как вы выстраиваете психологию своих персонажей?

Нужно понимать, в первую очередь, кого ты прописываешь. Заглянем немного в будущее — в октябрь или ноябрь, когда «Эксмо» выпустит «Мёртвую голову». Это ещё одна книга из цикла «Охотники и жертвы».

Вы уже можете познакомиться с Мёртвой головой в «Крике» и «Большой охоте». Это палач, ультимативный злодей, совершающий очень много нехороших поступков. Но поверьте мне: то, что он делает в «Большой охоте» — это цветочки. Там он прямо очень милый, добрый и пушистый.

Чтобы прописать достоверную психологию любого злодея или антигероя, очень важно подобрать его мотивацию. Если говорить про серийных убийц, как в «Мёртвой голове», — у очень многих из них мотивации вообще нет. Мы говорим о социопатах, а это определённые особенности внутреннего развития, работы префронтальной коры головного мозга.

Вы можете быть мега-красивыми, мега-умными, мега-прекрасными. Но если вы встретитесь с таким гадом — он не способен будет это всё оценить, вас полюбить. Вы его не исправите. Он не уедет с вами на закат, не будет вас щадить. Он просто возьмёт, прирежет где-нибудь на дороге, выбросит и закопает. И самое главное — понимать это, понимать, про кого ты пишешь.

Конечно, в помощь — документалистика, профайлерские исследования, криминалистика и элементарная психология. Работа кропотливая, долгая. Кто-то скажет «недостоверно», кто-то — «достоверно». С точки зрения читательской оставляю право судить за вами.

Но, наверное, ещё важно, чтобы вы действительно верили в своего антигероя или злодея. Чтобы не было разочарования, когда нам должны показать крутого парня, а он оказывается двадцатилетним мальчишкой в татушках, который делает какую-нибудь чушь и говорит: «О боже, как я крут». И вся его крутость сводится к постельным сценам со вспышками и потусторонними предметами. Нам так не надо. Мы забываем об этом. Мы погружаемся в мир кровожадных триллеров.

Известно, что вы уже много лет глубоко изучаете культуру и историю североамериканских индейцев. Что в этой культуре поразило или вдохновило вас больше всего? И удалось ли вам интегрировать какие-то из этих открытий, образов или философских принципов в своё творчество?

Я по образованию лингвист, русский филолог. Училась ещё по специалитету — это было до перехода на бакалавриат и магистратуру, поэтому программа была чуть другая. Мы всегда изучали много языков: старославянский, древнерусский, древнегреческий, латынь, польский или болгарский на выбор.

Поэтому языки коренных американцев для меня — не первый опыт погружения в древние или необычные языки. Но есть выражение: «на каком языке говоришь, на таком и мыслишь». И самое сложное было — и до сих пор остаётся, потому что я в этом отношении до сих пор «нуб» — научиться мыслить на этих языках. К сожалению, носителей осталось очень мало, методичек почти нет, открытых курсов тоже.

Меня, во-первых, поразило обилие слов. Есть явление, которое для нас общее. Например, слово «любовь». Дальше мы добавляем контекст: любовь к родине, к женщине, к матери, к ребёнку. А у них каждое такое обозначение — отдельное слово. У них, по-моему, 15 обозначений слова «мужчина»: какой он — старый, молодой, сильный, слабый, мужественный, трусливый. То же самое про женщину, про любое понятие. У них пять или семь обозначений слова «медведь»: медведь-гризли, медведь грозный, медведь милый, мишка. На каждый чих найдётся слово: ты им одно, они тебе десять.

Ещё очень необычное произношение и построение предложений — приходится полностью перестраиваться. Это не похоже ни на один привычный нам язык: не английский, не немецкий, не испанский, не итальянский. Все эти языки близкородственные, и мы либо слышали их, либо они нам понятны. А тут совершенно чуждые звуки. Их можно только заучивать, осознавать, принимать. И из этой кучи оттенков складываются новые смыслы.

Там ещё и очень много языков. Язык лакота не похож на язык чероки. Язык чероки не похож на язык тлингитов. А тлингит вообще ужасен в произношении. Например, «волк» — это «канван-тан». Это совершенно чуждый для нас язык, и мозг просто взрывается. А они так легко на нём говорят, так бегло и быстро, что ты вообще ничего не понимаешь. У них очень много придыхательных, сонорных, щёлкающих звуков. Ты сидишь и думаешь: «Что ты сказал, красивый человек?» Я не знаю. Но ей-богу, я научусь.

Потому что, к сожалению, носители не молодеют. С каждым годом их становится меньше, они уходят от нас. Буквально на тлингите разговаривает не больше нескольких сотен человек, а то и две сотни. И как только мы утратим этот язык, как только уйдёт последний носитель, мы утратим язык, культуру, наследие. Всё погибнет. И это очень горько осознавать, потому что это богатейшая культура, которую от нас скрывали, прятали, про которую нам много лгали. Говорили много обидной, горькой неправды, чтобы мы не углублялись. Так что моя задача всегда была и будет — продвигать эту культуру в массы. Посредством массовой литературы хотя бы приблизить вас к ней. Может быть, вы полюбили, начали что-то сами читать, изучать, хотя бы интересоваться.

Расскажите, как началось ваше погружение в мир индейской мифологии и культуры? Был ли какой-то конкретный момент или «искра», которая заставила вас не просто увлечься этой темой, а сделать её центральной в вашем творчестве?

Знаете, у каждого из нас в детстве есть своё увлечение: кто-то любил пиратов, кто-то — космос или динозавров. А я любила индейцев. Так сложилось, что в семье эту культуру очень любят. Папа всегда мечтал попасть в Южную Америку, посмотреть племена, добраться до пирамид ацтеков и майя. А в нашем городе часто приезжали коренные американцы с Юга: выступали, продавали диски, поделки, ловцы снов. Видеть их было удивительно, а читать книги про них — ещё удивительнее. Вот так и началось погружение.

Потом ты втягиваешься, начинаешь изучать историю — и разочаровываешься. Потому что во многих книгах и фильмах о них очень много лгали, было много обидного и недостоверного. А ты их уже любишь, привыкаешь, погружаешься всё глубже. Начинаешь изучать с документальной, исторической точки зрения: языки, форумы, поиски информации. Потом начинаешь общаться с самими представителями коренных племён, появляются приятели, друзья.

Так это и затягивает. А потом в какой-то момент понимаешь, что не хочешь писать ни о чём другом, кроме как о них. Чтобы хотя бы со своей точки зрения внести какую-то лепту, чтобы и вы прониклись их историей, заинтересовались — не так, как это сделал Фенимор Купер когда-то, а что-то поближе к реальности. Наследие Купера это не отменяет, всем рекомендую. Но суть в другом: когда-то давно я решила, что буду об этом писать, чтобы вы это полюбили. Чтобы узнали больше нового, интересного. Чтобы мы перестали воспринимать их культуру как дикарскую.

Расскажите о вашем процессе создания персонажей. Как рождаются их образы? И существуют ли у ваших героев реальные прототипы, или это полностью плод воображения?

На самом деле, нет — они как-то сами по себе появляются, рождаются из контекста, из той идеи, которая нужна для книги. Изначально книга рождается в формате некой мысли — мысли о том, что она должна собой воплощать. А дальше уже появляется герой.

Возьмём, например, «Большую охоту» и Виктора Крейна — Крика. Я вообще не представляю себе другого персонажа. Это человек сильный, собранный, умелый, ловкий, физически могучий. Классический типичный представитель своего племени — могауков, ирокезского племени. И я не преувеличивала, когда описывала его типологически: высокий, мускулистый, тяжеловесный, но при этом прекрасно ходит по высоте.

Это, кстати, не преувеличение. Огромную небоскрёбную Старую Америку во многих случаях построили именно могавки. Потому что у них действительно, в силу жизни в гористой местности, отсутствовала боязнь высоты. Это касалось всех — мужчин, женщин, детей, потому что это было натренировано поколениями. И они работали во многих случаях без страховки.

В первом томе «Безмолвный крик» есть жуткая история про индейцев, которые строили мост без страховки, сорвались в бурю в пропасть и погибли. Это реальная история. Она была художественно немного переосмыслена, чтобы соразмерно идти с моим сюжетом про Пендигу и легенду. Но такой случай действительно был. И на многих американских небоскрёбах до сих пор зафиксированы фамилии тех строителей, которые их возводили. Это удивительно.

И я никого не могла представить иначе. Даже внешне — его часто изображают каким-то красавчиком, а он некрасивый. У него длинное лицо, крупные зубы, выступающий нос, резкие хищные черты. Но он очень занятный, потому что работает уборщиком, заикается, у него есть свои слабости, своя история. Весь его жизненный путь — от внешности до поведения — отражён в нём. Я не могу представить себе никого другого.

Насчёт Маттео тоже интересный пример. Я полтора года не могла толком отрисовать ни один арт. Когда автор пишет книгу, ему надо заказать иллюстрацию, и я давала художникам конкретные описания: смуглый мексиканец, влажные волосы, всегда немного мокрый, потный, потому что у него заболевание, слабость, тяжёлый взгляд, тяжёлые веки. Он красивый, но страшный. А они рисовали вечно каких-то мальчиков-зайчиков. И вот спустя полтора года я ехала в автобусе и вдруг подумала: «Господи, ведь это же идеальный референс для него — это же Марк Дакаскос!» Вот так и получается: сначала появляется образ, а потом ты начинаешь искать ему внешние сопоставления, чтобы его воплотили.

У меня как-то так — они сами появляются. Тот же Хэллоуин из «Мистера Бугимэна» возник внезапно, из ничего. Хотя могу сказать, что на него очень сильно повлияло творчество Эминема. В плейлисте есть даже несколько песен — «Mockingbird» и «8 Mile».

Просто образы появляются в голове, потом ты их фиксируешь, думаешь о них постоянно. Чем больше думаешь, тем ярче они становятся. И потом ты просто ищешь их физическое воплощение, чтобы художники отрисовали, чтобы читатель смог визуализировать. А не от противного. У всех по-разному, я знаю, что кто-то фиксирует своё окружение или вдохновляется кем-то. Это не значит, что у меня людей вокруг мало интересных. Но не было пока такого желания кого-то вот так увековечить в книжке. Может быть, они мне даже скажут спасибо, что не возникло такого.

Встречаются ли в ваших книгах персонажи, наделенные вашими личными чертами или привычками? Возможно, вы оставили в тексте своеобразную «пасхалку» — спрятались за каким-то второстепенным героем, чтобы незаметно наблюдать за происходящим, а читатели пока просто не разгадали этот образ?

Наверное, в какой-то степени, когда я что-то пишу, я вкладываю по крупицам в некоторых персонажей то, что мне самой близко. И получается, что поневоле это часть меня.

Вот, например, мне очень отчасти близка философия Дона Мальяно из «Акульего Короля». У нас даже есть шутка с читателями, что это моя реинкарнация. Ладно, я шучу, конечно. Мне просто очень нравится эта позиция, когда человек стремится к своей цели. Он не делает из себя святошу, не притворяется тем, кем не является, а просто живёт и поступает так, как считает нужным. Неважно, что скажет общество, неважно, как семья отчихвостит за что-то — он будет идти к своей задаче так, как считает нужным. В этом плане он мне близок.

В другом плане мне близка Лэсли, тоже из той же книги. Немножко гибкости, хитрости, интеллектуальной ловкости. Лэсли мне очень близка ещё и в том, что я тоже, как и она, не люблю конфликтовать, вообще не люблю пустые конфликты. Стараюсь всегда избегать их в семье, потому что это ни к чему не приводит. И мне очень нравится Лэсли в ещё одном отношении. Многие ребята говорят: «Вот она такая молоденькая, глупенькая. Ответила бы своей матери: „Я имею право, я совершеннолетняя“». Да скажи ты уже своей матери, отпусти ты меня, отстань от меня. Но это же самое детское поведение! Не разговаривать спокойно со своим родителем, не вникнуть в его обстоятельства. А в случае с мамой Лэсли — она потеряла мужа, сама опасается за дочь, за семью, живёт в новом городе, в новых обстоятельствах. Лэсли терпит. Да, она терпила, в какой-то степени. Но это взрослая позиция — взять на себя ответственность и терпеть какие-то негативные стороны не потому, что от этого кайф, а потому что она может ответить за себя. И в то же время она понимает, насколько тяжело её родным и близким. Это понимание, это сознательное отношение к своей семье и друзьям — признак взрослого человека.

Глупый маленький ребёнок будет топать ногами и вести себя как капризуля. Или как в этих историях, где было против всех правил, логики и здравого смысла: «Но я плохая девчонка, я решила пойти сделать именно так, чёрт возьми!» Ну что это такое вообще? Мы про взрослого человека читаем или про кого? Если что, ей четырнадцать, у неё пубертат. Почему она так поступает? Я не понимаю. Взрослые люди живут взрослой жизнью и ведут себя совершенно по-другому.

Я вот с истеричками на самом деле никаких дел не имела. А это же полная истеричность. Или, например, была молодая наёмная убийца — такая юная, её можно перешевелить соплёй. Худенькая, никаких мышц в теле. Неважно, что она там валит всех мужчин насмерть, одним ударом. Но просто она нарывается на неприятности, потому что у неё такой характер. И потому что это написал зарубежный автор в суперпопулярном фэнтези, мы будем это читать, схаваем и скажем, что это сильный женский персонаж. Нет, это не сильный женский персонаж. Это какая-то имба, которой вручили суперсилу, и как мы должны в это поверить — я не знаю.

Сильный женский персонаж, на мой взгляд — если уж она наёмная убийца в фэнтези — это сильная, развитая физически и умственно женщина. Которая пуд соли съела со своими подельниками, всё это знает, всё это прохавала, и у неё там бицепс как у мужчины, чтобы она могла свалить этого мужчину. То есть либо ты маленьких нежных героинь любишь, либо правдоподобных. Мы между двух огней, нельзя разорваться и сразу на два кресла сесть.

Потом ещё, из-за того, что мне в ком-то близко — я очень сильно люблю шерифа Палмера. Внезапно. Потому что это очень сложный персонаж. И это не к вопросу о том, что я в него что-то своё вложила, что я такая негодяйка — надеюсь, что нет. Но какая-то способность остро ответить и заставить человека заткнуться одним взглядом — ну, присутствует