Рейтинги
В маленькой горной деревушке, где нет ни электричества, ни транспорта, умирает старик. Его смерть нелепа: он врезался головой в телеграфный столб. Выясняется, что покойный — красный партизан, коммунист, не предавший свои идеалы даже в Южной Корее. Организация похорон ложится на плечи дочери — профессора университета, которая не разделяет взгляды отца и, как вскоре выяснится, знает его хуже, чем любой из пришедших проститься.
-15% Дневник освобождения моего отца 779 ₽
«Дневник освобождения моего отца» Чон Чиа — это не просто воспоминания о близком человеке (иначе зачем арестовывать издателя, объявлять в розыск автора и запрещать книгу?) Судьба главного героя Ко Санука — зеркало новейшей истории корейского народа.
«„Дневник освобождения моего отца“, недавно попавший в лонг-лист „Ясной Поляны“, корейская писательница Чон Чиа опубликовала в 2022 году, развив тему своей дебютной книги „Дочь партизана“ (на русский язык пока не переведена). Как ясно из названий, история остается той же, а оптика и акценты смещаются, появляются сомнения в собственной правоте, а опыт усложняет картину. Текст этот длится от конца к началу, от комически и даже пренебрежительно поданной смерти отца героини — к раскаянию, к „спасибо“ и „прости“, к безусловной любви. А разделяют эти состояния несколько траурных дней, в течение которых героиня встречает родственников, друзей и знакомых отца. Они делятся своими ракурсами, сходящимися в единый портрет, неудобный и живой, как в аналитическом кубизме».
Егор Зернов, менеджер по маркетингу группы развития импринтов
О том, как за три дня поминок — среди рассказов, воспоминаний, старых обид и неожиданных прозрений — дочь узнала об отце больше, чем за всю предыдущую жизнь, читайте в нашей статье.
Освобождение корейских активистов из тюрьмы, 1945
Освобождение: страны, отца и дочери
Название книги строится вокруг слова «освобождение». Оно звучит сразу в нескольких смыслах.
Первый, самый очевидный в контексте истории корейского народа XX века, — Освобождение (именно так, с большой буквы) как обретение независимости. 15 августа 1945 года Корея перестала быть японской колонией. Этот день стал символом надежд миллионов корейцев, поверивших, что наконец закончится языковое, культурное и социальное угнетение, мобилизации и репрессии. Но праздник оказался неоднозначным: за освобождением вскоре последовало трагическое разделение страны и народа.
Второй смысл тоже лежит на поверхности: освобождение как выход на волю. Часто мы представляем «освобождение» буквально — как выход из тюрьмы или плена. Однако роман не об этом. Да, Ко Санук в общей сложности провел двадцать страшных лет в заключении, подвергался пыткам и видел казни соратников. Но на свободу он вышел, когда Ари было пятнадцать. И самым тяжелым последствием наказания стало не сломленное тело, а отчуждение, возникшее между ним и дочерью.
«Украденные у нас шесть лет так и остались непреодолимым препятствием. Жизнь шла своим чередом, но близость, существовавшая между нами до ареста отца, уже не вернулась».
«Дневник освобождения моего отца»
Исторический музей тюрьмы Содэмун
Третий смысл — самый личный: освобождение как снятие ярлыка «красного партизана». Всю жизнь Ари знала отца прежде всего как «человека идеологии»: закостеневшего в своей борьбе, никогда не улыбающегося, упрямого, непримиримого, не идущего на уступки. Человека, говорящего формулами из учебников, научных статей и «Манифеста Коммунистической партии». Лишь после его смерти она начинает прозревать, — и за бойцом вдруг проступает обычный человек: сын, брат, муж, отец, друг. Для Ари это важнее всего на свете, потому что «освободить» папу от роли революционера означает по-настоящему его узнать:
«Словно благодаря смерти он наконец вернулся — не партизаном, а моим горячо любимым отцом и самым дорогим другом. „Нет, смерть — не конец, — вдруг подумала я. — Пройдя через смерть, усопший возрождается в нашей памяти. А значит, все еще возможны и прощение, и примирение“».
«Дневник освобождения моего отца»
Но освобождение требуется не только отцу — Ари тоже приходится освобождаться от собственного ярлыка «дочери красного партизана». Она всегда считала себя незаслуженно обиженной — просто по праву своего рождения в этой семье бедных коммунистов. Будто заразная, девушка не смела сближаться с людьми, чтобы они не пострадали от знакомства с ней. Стыдилась перед родственниками, одноклассниками, учителями. Чтобы не отвернуться от отца, еще ребенком она создала в воображении героический образ: великий революционер, рискующий жизнью ради справедливости. Она научилась быть стойкой — не плакать, не показывать чувств, не ждать помощи. Но боль и обида на отца мешали им сблизиться:
«Но если говорить о страдании, то пострадала именно я. Отец сделал свой выбор, я же не выбирала. Не выбирала коммунизм, не выбирала родиться дочерью коммуниста. Просто появилась на свет в этой бедной красной семье, вот и все».
«Дневник освобождения моего отца»
Таким образом, «освобождение» в романе — не одно событие и не один день. Это освобождение от страха, от чужих ожиданий, от необходимости притворяться и защищаться. Долгий, болезненный путь дочери — к отцу и, в конечном счете, к самой себе.
Тысяча лиц отца
Кем же Ко Санук был на самом деле?
Революционером, который читал «Манифест Коммунистической партии», верил ему без оговорок — и при этом никогда не делил людей по политическим или идеологическим признакам.
Партизаном, выжившим в горах, где замерзали насмерть и умирали от голода, — но в мирной жизни с трудом справлявшимся с работой в поле. Человеком, который боролся за рабочих и крестьян, — и одновременно почти ничего не понимал в их повседневном труде.
«Трехсекундником», как прозвали его в лавке (стакан сочжу — за три секунды), и весельчаком, отпускающим пошловатые шуточки и хлопающим женщин по заду. И в то же время — человеком серьезным, думающим о политике и будущем страны, примерным семьянином.
Любящим папой, который носился по лугу с маленькой дочерью на плечах и смеялся, разглядывая пушистые облака. И отцом жестокосердным — тем, кто оценивал внешность дочери «верхним нижним» уровнем. Он легко формулировал глубокие мысли, но с трудом находил добрые слова для своих близких.
И, наконец, он был человеком чести: постоянно поручался за других, возвращал чужие займы и спешил на помощь — знакомым и незнакомым, порой в ущерб своей семье. Мог приютить бедную незнакомку и уложить ее спать с собственной дочерью. Утром — блохи, из дома пропал чеснок. Ко Санук же, почесывая затылок и лишь разведя руками, решал: значит, ей он нужнее. Мог оставить незасеянным поле и сорваться помогать едва знакомому человеку. Почему? Потому что для него эти люди и были тем самым народом, за интересы которого он боролся.
Кадр из фильма «Северокорейский партизан в Южной Корее», 1990
Идеология или человечность?
Чон Чиа снова и снова возвращается к вопросу: что в ее отце было сильнее — коммунистические убеждения или человеческая природа? Идеология или человечность? В книге она приводит несколько историй, которые отвечают на него лучше любых рассуждений.
Ко Санук и его друг Пак оказались по разные стороны баррикад: первый был в отряде Партизанских войск Корейской народной армии (север), второй — служил в Столичной пехотной дивизии (юг). Идеологические враги, встретившись в горах Чирисан, они даже не допускали мысли стрелять друг в друга. Это и было их главным страхом. Пак оставил родственникам и другу продуктовые пайки с запиской:
«Я молюсь каждый день, чтобы вы не погибли от моего оружия. Прошу вас, вернитесь живыми. Непременно живыми!»
«Дневник освобождения моего отца»
«Как человек он лучший из всех», — скажет отец о том, кто идеологически стоял по другую сторону. Политика их разделяла, человечность — соединяла. В книге есть короткая фраза, в которой отец Чон Чиа, кажется, сосредоточил свое понимание мира:
«Ошибается, потому что человек; предает, потому что человек; убивает, потому что человек; прощает, потому что человек».
«Дневник освобождения моего отца»
Ни идеологии, ни партийная принадлежность, ни религиозные убеждения не отменяют простого факта: все мы люди — со слабостями и страхами, с любовью, болью и этой вечной невозможностью быть понятыми до конца.
Кадр из фильма «Северокорейский партизан в Южной Корее», 1990
Материализм как философия одиночества?
Пожалуй, самый пронзительный философский пласт романа Чон Чиа связан с мировоззрением ее отца. Материализм — то, что со стороны может казаться сухим понятием, — для Ко Санука становится способом жить и объяснять себе мир.
«Насколько мне было известно, отец не изменял материализму ни на мгновение. Жизнь возвращается горсткой удобрения в землю, из которой взята, — такой была его философия. Философия одиночества».
«Дневник освобождения моего отца»
Эта фраза оказывается ключом ко всему его существованию. Ко Санук не верит в загробную жизнь. Для него смерть — абсолютный конец, за которым ничего нет. В одном из самых жестких диалогов книги жена заговаривает о месте будущего погребения: ей хотелось бы могилу на солнечном пятачке с видом на горы Чирисан. Отец откладывает газету и произносит приговор:
«Смерть — это конец. Похоронят — не похоронят, тебе дела не будет. Прах развей где захочешь. Пусть будет корм рыбе или удобрение полю. От мертвеца тоже должна быть польза».
«Дневник освобождения моего отца»
Ни могилы, ни поминальных ритуалов, ни надежды на встречу «там», ни утешения — только чистая утилитарность. Но материализм для Ко Санука — не столько «научное убеждение», сколько психологическая броня. Если за смертью ничего нет, то, кажется, и горевать не о чем. Если человек — лишь материя, то его потеря перестает быть катастрофой. Так легче выживать.
Дочь думала, что цена такой внутренней защиты — абсолютное одиночество. Но здесь и возник парадокс! Будучи атеистом, Ко Санук порой куда точнее следовал евангельским заповедям, чем те, кто посещает церковь. Отрицая бессмертие души как «буржуазный предрассудок», он все же обрел иную, человеческую «вечность» — в памяти.
Человек, считавший, что после смерти останется лишь горсткой удобрения, на самом деле продолжал жить в сотнях воспоминаний — тех, кому он помогал, кого спасал, с кем спорил и боролся или просто жил по соседству: констебля и коллаборациониста, которым сохранил жизнь, учителя и друга, родной племянницы и девочки-вьетнамки, для которой стал «дедушкой»-защитником... Оказалось, он многим не просто не безразличен — он дорог.
«Пусть мой отец и умер, но он остался в памяти многих людей, и, вспоминая о нем, они возвращали его к жизни».
«Дневник освобождения моего отца»
Фото Чон Чиа, www.kbook-eng.or.kr
Такая разная ирония Чон Чиа
С первых страниц чувствуется основной прием Чон Чиа — ирония. Она бывает разной: тонкой, почти незаметной и едкой. Вначале боль дочери и обида на родителей звучат в каждой строке, прорываются сквозь горечь от утраты и понимание ее необратимости. Но с каждой новой главой ирония словно светлеет, отступая перед раскаянием, грустью и новым осознанием: их сходство с отцом куда сильнее, чем Ари когда-либо предполагала!
Роман начинается с того, что писательница почти дерзко высмеивает сам факт смерти отца:
«Мой донельзя серьезный отец врезался головой в телеграфный столб и расстался со своей до нельзя серьезной жизнью. <...> Другими словами, остался верен себе: даже его смерть казалась комичной. Скорее всего, в тот миг он не верил, что столб может остановить коммуниста».
«Дневник освобождения моего отца»
Затем под прицел попадают его пафосные речи, звучащие смешно и порой неуместно, особенно в восприятии подростка:
«В свои шестнадцать я лучше понимала „Постороннего“ Камю, чем отца, произносившего патетичные речи, когда дело касалось простого ночлега, или мать, стыдливо опускавшую голову и виновато красневшую от его слов».
«Дневник освобождения моего отца»
И вот — почти карикатурная, но невероятно живая тирада отца:
«Человек не свалился с Небес на Землю, потому что Господь сказал: „Да будет человек“. Нет, Господь сотворил человека из праха земного! Ты что собираешь, пока вопишь? Пыль, да грязь, да сор — саму ткань бытия человеческого! Настоящий коммунист, скажу я тебе, он материалист и в житейском!»
«Дневник освобождения моего отца»
Дальше — «глупые», с ее точки зрения, поступки: усердие и доверчивость, которые в быту выглядят как наивность:
«Отец не расставался с журналом „Новый фермер“, сеял, полол и удобрял, руководствуясь статьями журнала. Мать сокрушалась и называла его труды не иначе как „мудреное земледелие“».
«Дневник освобождения моего отца»
Особенно едкой становится ирония в истории с кражей чеснока. Родители не злятся на неблагодарную гостью — напротив, с еще большим жаром говорят о новом мире, где не будет бедности и голода, из-за которых людям приходится воровать.
«Им и в голову не приходило, что торговка может выменять на чеснок баночку пудры, выбелить свое веснушчатое лицо и окрутить какого-нибудь богатого старичка. Нет, чистым душой коммунистам такого бы и во сне не привиделось».
«Дневник освобождения моего отца»
Но постепенно тон меняется. Категоричность уступает место сомнению, а боль и стыд — светлым, детским, радостным воспоминаниям: где отец смеется, шалит, радуется жизни, мечтает, словом, ведет себя как обычный человек. И вместо обиды в Ари начинает просыпаться уважение, а вместе с ним возвращается забытое чувство любви. И в какой-то момент ключевая фраза отца становится основой ее собственного взгляда на людей:
«„Видно, совсем худо, поэтому он или она так и сделали“. Коронная фраза отца. Когда я наконец приняла его объяснение, я увидела, как прекрасен наш мир. Жаль, что я не слушала его раньше».
«Дневник освобождения моего отца»
Книга Чон Чиа призывает нас задуматься о самых близких: что они чувствуют, о чем думают, о чем жалеют, что у них на душе. И — не откладывая — спросить их об этом, поддержать, дать понять, что мы их ценим, уважаем и любим. Прямо сейчас, пока они еще живы.
