Рейтинги«Семь Семенов» Марии Воробьи: человек на обочине истории
Роман Марии Воробьи «Семь Семенов» трудно вместить в рамки одного жанра. Семейная сага? Историческая хроника? Роман взросления? Точнее всего будет назвать его житием. Не в церковном смысле, а как рассказ о человеке, чья праведность проявляется не в подвигах, а в самом способе существовать среди жестокости, страха и потрясений XX века.
-17% Семь Семенов 729 ₽ Купить
Семен Костин не святой и не герой. Он не спасает мир, не становится вождем, не бросается на амбразуру дзота и не пытается пробить головой стены людского безразличия. Он идет по обочине и именно оттуда видит то, чего не замечают участники исторической борьбы.
«Актуальность заключена в одном из организующих принципов текста. Мы привыкли к тому, что в литературе обычно персонаж проходит некий путь и в финале оказывается не тем, кем он предстал перед читателем в начале. У Марии Воробьи совершенно другой подход: герой остается тем же, а меняется исторический фон вокруг него. Автор задает себе и читателю следующий вопрос: возможно ли сохранить себя в эпоху исторических потрясений? На мой взгляд, это универсальный вопрос, который применим не только к событиям сегодняшнего дня, но и к любому историческому контексту».
Алиса Цыганкова, шеф-редактор
Рассказываем о том, почему стоит прочитать книгу Марии Воробьи.
Герой, решивший стать слепым
Семен Гаврилович Костин — сын владельца небольшого кирпичного завода в Твери. Его жизнь проходит через главные потрясения первой половины XX века: революцию, Гражданскую войну, репрессии, Великую Отечественную. Но есть в этом летописании то, что превращает историю в притчу.
В детстве Семен видит на дороге мертвую девушку и дает обет Богородице: «выколоть» себе глаза, чтобы больше никогда не видеть зла. Решение ребенка звучит одновременно страшно и трогательно. Позже Семен будет воспринимать зло не как осознанный выбор человека, а как ошибку, безумие или стихийное бедствие.
«Были люди, которые шли напрямик. Были люди, которые шли насквозь. Были люди, что пробивали головой стены. А он был вот такой, что шел по обочине».
«Семь Семенов»
Иллюстрация к книге «Лето Господне» Ивана Шмелева, Анатолий Подивилов
Но «слепота» не делает его бесчувственным. Напротив, Семен особенно остро переживает чужую боль. Он смотрит на людей, слушает разговоры, воображает жизни, радуется их радостям и печалится их страданиям. Он делится последним куском хлеба, заботится о близких, до конца остается рядом с умирающим другом, отдает родительский дом воспитаннице матери, буквально вымаливает у стихий жизнь дочери.
Люди тянутся к нему, хотя и принимают за блаженного или юродивого. Его доброта не громкая и не деятельная. Он не совершает подвигов, о которых потом пишут в газетах. Но в мире, где люди «злились, не терпели, не верили», не ожесточиться — уже значит немало.
Человек между мирами
Симеон живет на сломе эпох, когда меняется не только привычный порядок, но и сам человек, его понимание мира. Герой не принадлежит ни старому укладу, ни новому времени. Тверь связана для него с детством, матерью, стариками, училищем и родным домом, но постепенно становится чужой. Петербург пугает своей красотой, богемой и ощущением «заколдованного царства». Москва открывает ему книги и искусство, но одновременно оказывается городом стремительности, революции и насилия.
В жизни Семена сменяются несколько миров. Первый — домашний, материнский, «запечный», наполненный любовью и почти религиозным покоем. Второй — мужской мир училища, где лишь порядок, выстроенный самим Семеном, обеспечивает ему защиту от хаоса. Третий — мир отца, архаичный и патриархальный, в который впечатлительный мальчик, любящий книги, совершенно не вписывается. С миром петербургской богемы его тоже, оказывается, мало что связывает. По-настоящему хорошо Семену только в школе, среди учеников, и дома, рядом с семьей. Он не находит места в истории, зато постепенно создает собственное пространство — маленький мир повседневной заботы.
Воспитанники Высшего художественного училища при Академии художеств, 1910-е
Себя Семен воспринимает без всякого героического ореола:
«Я не урод и не злодей, я не красавец и не богач, я не самый добрый и не самый храбрый человек, такие тоже бывают счастливыми».
«Семь Семенов»
В этой фразе нет ни самоуничижения, ни претензии на исключительность. Семен всего лишь признает за собой право на счастье — но всякий раз, когда оно становится возможным, история вмешивается. Когда он так ярко чувствует, что жизнь прекрасна, мир отвечает войной. Когда семейное спокойствие кажется наконец прочным, что слегка настораживает, грядет новая катастрофа. Личное «возможное» сталкивается с историческим «неизбежным».
«„Все будет теперь“, — говорил мир.
„Все теперь будет“, — говорил Семен».«Семь Семенов»
Но «теперь» почти никогда не наступает.
Семь Семенов
Число семь в названии романа связано с полнотой и завершенностью: семью днями творения, семью нотами, семью цветами радуги. Семь Семенов — это разные состояния одного человека, его жизненные роли и способы смотреть на мир: сын, типограф, художник, учитель, муж, отец и старик.
Перед читателем постепенно раскрываются семь версий Семена. Каждая из них связана с определенным возрастом, опытом и взглядом на мир и на себя. Герой меняется, но пытается сохранить внутреннюю связь между мальчиком, который когда-то испугался чужой смерти, и стариком, оглядывающимся на прожитую жизнь.
Иллюстрация к сказке «Семь Симеонов», Ирина Большакова
Особый смысл этому числу придает и сказка о семи Семионах: Гордом, Честном, Бедном, Шубе, Верном, Тощем и Лихом. Они говорят на разных языках и никак не могут договориться. Эта история становится притчей о мире, потерявшем целостность, и человеке, который сам в себе не находит согласия.
В Семене сосуществуют разные, иногда противоречивые начала: стремление к счастью и неспособность принять его, желание быть полезным и страх вмешаться, воля и бессилие. Он «полуслеп», «полуумен» и «полуталантлив» — все в нем словно проявляется не в полной мере. Но это и есть его особенность как человека, которого история застала врасплох.
Три города — три мира
Тверь, Москва и Петербург в романе — города с собственными характерами, голосами и судьбами, которые так или иначе связаны с жизнью Семена.
Тверь — «твердь земная», «твердыня». Она связана с корнями Семена, детством и памятью о мире, где жизнь подчинялась природе, вере и привычному укладу. Но со временем этот город меняется: становится тревожным, растерянным, словно не успевает бежать за историей.
Исаакиевская площадь, Василий Суриков
Москва — «невеста-вдова», «пленная половчанка», «сухая революционерка» и «толстая купчиха», открывает Семену мир книг, глубину слов и красоту букв. Но Москва показывает юноше и другую сторону, пугая стремительностью и жестокостью, ведь это город социальных перемен и насилия.
Петербург связан с Академией, искусством и мечтой Семена стать художником. Сначала он видит город как золотой, сверкающий, вытянувшийся вверх «несуразно-элегантной жирафьей головой». Но со временем именно в этом городе герою становится особенно заметен разрыв между красотой мира и ужасами, которые творят люди.
Семен и герои-праведники
Семен продолжает традицию русского героя-праведника — от древнерусских житий до прозы Лескова, Шмелева и Водолазкина. Как Иван Флягин, он сохраняет способность удивляться миру и не ожесточаться. Как герои Шмелева, умеет видеть в повседневности нечто большее, чем просто быт. С романом «Лавр» книгу сближает житийная композиция и представление о святости как о способе существования, а не как о наборе чудес.
«Семь Семенов» — не классический исторический роман, в котором на фоне частной истории решаются судьбы мира. Глобальные исторические события здесь отнесены на второй план, а автора (и читателя вместе с ним) скорее интересует история души, одного конкретного человека, можно сказать, праведника, который живет как бы вне этого исторического контекста.
Этот роман действительно написан в духе классической русской литературы, но в плане языка тяготеет к традиции Николая Гоголя и Николая Лескова, нежели Ивана Тургенева. Еще один важный «столп» русской литературы, к которому напрямую обращается автор — Афанасий Никитин и жанр «хождений».
Алиса Цыганкова, шеф-редактор
Но Семен — праведник особого рода. Он не знает, как правильно действовать, и не уверен, что его помощь действительно что-то изменит. Его любовь к людям остается «детской, бездеятельной, неспособной на подвиг и на реальное служение». Сам он воспринимает эту недостаточность как вину.
«Спорили, ругались, кипели, бурлили. Семен в сторонке стоял. Рисовал портреты и пейзажи.»
«Семь Семенов»
И все же сделанного им гораздо больше, чем ему кажется. Его праведность не в безошибочности и не в силе, а в способности не перейти на сторону жестокости, даже когда она становится нормой. Семен не спасает эпоху, но не позволяет ей окончательно изменить себя.
Судьбы друзей на перекрестке времен
Через жизненный путь друзей Семена — Ивана, Льва, Карла и Тараса — писательница показывает разные ответы на вызовы XX века.
Иван после службы в Добровольческой армии оказывается в эмиграции. Его тоска по России отзывается болью в эпизоде с антоновскими яблоками: много лет спустя в Париже он покупает целую корзинку, долго натирает плоды до блеска, откусывает и плачет. Антоновка становится для него символом родины, юности и прошлого, которое уже не вернуть.
«Из жизни Петрограда в 1920 году», Мстислав Добужинский
Лев готовится стать юристом и добровольцем идет воевать. Карл выбирает путь служения идее коммунизма и пытается воплотить ее в реальной жизни. Тарас — талантливый художник, чью судьбу тоже определит война. Их дороги различны, но ни одна не оказывается простой или счастливой.
На их фоне Семен особенно заметен своей непричастностью. Он не выбирает сторону в историческом конфликте и не пытается объяснить происходящее готовой формулой. Он наблюдает, слушает и остается рядом с теми, кто страдает. В этом есть и слабость, и нравственное упрямство.
«Из льда рождаемся, в стылую землю уходим»: язык романа
Язык романа стилизован под древнерусскую книжность. В нем слышны летопись и житие, звучат народные сказания, причитания и заговоры. повествование течет медленно и напевно, а повторы придают отдельным фразам ритмичность и мелодичность. Продлевают боль и не дают событию закончиться.
«Люди умирали в пути. Люди умирали, не успев отправиться в путь. Люди умирали, прибыв на место. Люди умирали от голода. Люди умирали от болезней. Люди умирали от рук других людей».
«Слезы капают на посуду, слезы капают на половую тряпку, слезы капают на выглаженное белье, слезы солят обеды».
«Семь Семенов»
Вещи и абстракции в романе оживают. Паровоз становится «страшным чудовищем», книга, как человек, начинает говорить, а время, «разорванное, расплывшееся, распухшее, как утопленник», надевает шинель, вешает погоны и дает в руки винтовку. Война тоже получает тело — «ненасытное, тяжелое, дышащее».
«Война», Марк Шагал
Фольклорное начало особенно заметно в обращениях к природе:
«Бабушка-зимушка, воробушка-зазнобушка, целыми-невредимыми нас сквозь пургу проведи. Мы тут пять месяцев живём, мы в эту тьму смотрим, ею дышим, так какого рожна тебе, окаянная, надо? Мы тебя терпим. Мы в тебе живем. Мы почти не ропщем <...> Из льда рождаемся, в стылую землю уходим <...> Пропусти меня».
«Семь Семенов»
Но рядом с этим заклинанием звучит другая речь — сухая, тревожная, речь газет, телеграмм и официальных обращений. И теперь уже новые, сокращенные слова, тревожно «глядят глазами растревоженных сов». Так народная память сталкивается с языком государства, а личная молитва — с безличным движением истории.
Можно ли пройти по обочине истории, не испачкавшись?
Один из главных вопросов романа — где проходит граница между наблюдением и соучастием. Семен не вступает в борьбу, не становится идеологом и не пытается управлять судьбой страны. Но можно ли считать себя непричастным, если рядом происходят чудовищные вещи?
Наблюдение легко принять за отречение. Семен не поддерживает насилие, но и не мешает ему. Видит происходящее, чувствует его, но не готов действовать. И все же он неравнодушен, он сохраняет память о людях, замечает чужую боль, помогает там, где может, и не позволяет злу стать для себя привычным. Может, поэтому человек, который однажды решил стать слепым, оказывается главным свидетелем катастроф своего времени?
В романе возникает и другое, не менее важное соотношение — времени и вечности. Семен живет в эпоху, когда история требует действия, разрушает привычный порядок и заставляет людей выбирать сторону. Но рядом с этим стремительным временем существуют природа, память, искусство и человеческое чувство — то, что не исчезает, не уходит в небытие.
Семен пытается удержать уходящий мир в рисунке, внимании к чужой боли, повседневной заботе. Поэтому, умирая, он видит не отдельных людей, а целые времена, и слышит их голоса — апостолов и летописцев, Пушкина и Гоголя, Столыпина, Ленина и Горбачева, Ахматовой и Бродского. Личная жизнь оказывается малой частью истории, но память соединяет ее с вечностью.
Так можно ли пройти по обочине? Роман не дает однозначного ответа. Семен не спасает мир и не меняет ход событий. Но делает нечто иное: не дает времени окончательно победить человека.
