Цитаты из книги Дикобраз

Он жену-то свою не мог в узде держать, Горбачев, где уж ему было остановить контрреволюцию в самом начале! Да он этого и не хотел.

Охрана – вся сплошь новобранцы из восточных провинций, коротко остриженные, ничего не смыслящие в политике, – держала наперевес автоматы, смотрела поверх женских голов, словно пытаясь разглядеть некий далекий идеал.

– Атанас, да стань же наконец серьезным; хоть раз в жизни.
– А я думал, Вера, что несерьезность – это неотъемлемая часть…
– Неотъемлемая часть чего?
– Свободы. Свободы не быть серьезным, если тебе этого не хочется…

Чем менее убедительной выглядела каждая новая уступка, тем больше грубой мощи она обретала.

Документ не лжет, даже если он поддельный. И даже если лжет, то он необходим.

Его арестовали совершенно незаконно, ни словом не объяснив, в чем его обвиняют,…

Они пришли не для того, чтобы выкрикивать оскорбления, задирать солдат, и ничуть не собирались оказаться мученицами. Передние ряды остановились шагах в десяти от караульных будок, и задние не напирали на передних, не подталкивали их навстречу опасности. Эта строгая дисциплина никак не вязалась с ужасающей какофонией, стуком, звоном, которые достигли апогея, когда последние демонстранты заполнили площадь.

– Они любили меня, – произнес он. – Мой народ меня любил.

Вот где мы теперь очутились: среди наглых буржуазных блядей, насмехающихся над тем, как одевается пролетариат. А что нужно человеку от одежды? Чтобы было тепло да срам прикрыт.

– «Трудности, возникающие при переходе от контролируемой экономики к рыночной», – передразнил Солинского президент. – Жратвы нет в этих сраных магазинах, вот в чем штука!

Мы работали, и мы, конечно, ошибались. Работали и ошибались. Пожалуй, мы были слишком уж самонадеянны, когда рассчитывали за одно-два поколения переделать и общественную структуру, и человеческую природу.

– Почему бедный?
– Да потому, что я уж не могу тебя любить, а после того, что случилось, сомневаюсь, что и уважать сумею.

– Социализм нельзя построить без жертв. И твой отец это когда-то понимал. Пока не принялся носиться со своей совестью как курица с яйцом.
– Вы бы лучше оборвали эту фразу раньше.
– Какую фразу?
– Социализм нельзя построить. Вот здесь и надо было остановиться. Так вернее.

Зачем слова, когда они и так уже долгие месяцы ничего не получают, кроме слов, сладких, несъедобных слов, которые не утоляют голода.

– Раз уж вы спрашиваете: да, я просто счастлив.
– Тогда мне тебя жаль.
– Почему? – В первый раз в нем, казалось, проснулся интерес к старухе, восседавшей под своей иконой. Но она уже снова отвела глаза, снова вернулась к своим воспоминаниям. – Почему? – повторил он вопрос.
– Избавь, Господи, от того, чтобы слепой научился видеть.

И в самом деле сборище было невелико: сотни три местных «зеленых» и оппозиционеров топали ногами и хлопали в ладоши на покатом, мощенном булыжником склоне – скорее для того, чтобы согреться, чем для чего-либо еще.

А заявлять, что народам стран Варшавского договора предоставляется возможность каждому идти своим собственным путем, – слова и ничего больше. Теперь нам наплевать на коммунизм, отдадим все в лапы американским бандюгам, мать их так. Ничего себе сказано: доктрина Синатры. Это надо же так пресмыкаться перед дядей Сэмом!

…мы понимаем, что обвинения, предъявляемые Петканову, это не те, в которых он особенно виновен, а те, по которым его легче всего признать виновным.

Лишенный благодати поп влачит невежу на небеса.

Кто хуже: тот, кто искренне верит и продолжает верить вопреки очевидной реальности, или тот, кто принял эту реальность, но продолжает утверждать, будто он верит в идею?