Цитаты из книги Динамо-машина

Вот так. Правильно, - думала Кларочка. Волновалось и дрожало у нее внутри. - Все решится само собой. Пусть уж там на небе разбираются, как должно быть и как лучше... А мне знак подадут - звездой кинут, когда надо будет. Я сразу пойму - и желание загадаться успеет!

А на улице снег и дождь, дождь и снег. Да еще и ветер, ветер, ветер. Вперед! Потому что я иду... А иду я к дому, в котором живет мой герой. Он, конечно, ждет меня. Он - моя тайна, и про него не будет знать ни одна подруженция, честно слово!
И пусть снег залепляет глаза, дождь течет по лицу, а ветер пробирает до нитки. Я иду, я дойду, с каждым шагом я ближе к дому, в котором ждут меня. Я хотела там сегодня быть, я обещала - а значит, буду. А что ветер и слякоть - так это даже хорошо, он смоет с меня и руки, и взгляды, и дурацкие чужие слова, и поцелуй Светкиного коллеги.

Лето заканчивалось. Даже луна на это обиделась и пропала.
Над темной спящей деревней наклонилась ночь - и так низко, что звезды не выдерживали и падали.
Ни облаков, ни ветра, только железнодорожная станция сияет, поэтому звезды над ней бледнею и теряются.

...потому, что я "динамщица" - в самом лучшем, просто артистическом смысле этого слова. Кто-то открытки собирает, кто-то занимается карате - а я с удовольствием (пусть иногда и с некоторым риском для жизни) люблю "динамить" мужчин. Только это тайна. О том, что у меня хобби такое, ни одна подруга не догадывается.

Фома и Ужвалда уходили на первую Ужвалдину игру. Вика осталась их ждать. Она встала у окна, но штор не открывала - потому что никогда не смотрела уходящим в спину.

Подруга, которая сначала с тобой договаривается, а затем кидает - это только половина подруги. Даже меньше. Это кусок подруги. Самый настоящий кусок.

"...Грустен должен быть человек и растерян - чтоб не сумел возгордиться. Который год я вижу холодное лето, мокрую зиму, бесстрастные дни.Это уже даже не актуально. Теплый снег давно стал синонимом грустных вечеров и пустых скитаний в пространстве. Господи, я мог бы всего этого не замечать. Но, кажется, я уже давно завяз где-то внизу. Вот и хожу как дурак по своей скучной жизни и угасаю. Или не угасаю (естественно), но сейчас это уже не я. А так все хорошо, я люблю людей, они любят меня, вот только что с этим делать - не знаю..."

- Анализы что ни на есть самые замечательные, Вик. С каждым часом все лучше и лучше.
- Я серьезно. - (А никто в этом и не сомневался...)
- Ну Вика, в самом деле, врачи говорят, что я очень способный больной, я надежда инфекционного отделения.

- Вика, а можно я еще одну щелкну? - попросил вдруг Кувалда. - Просто возьму и щелкну?
- Вошку?
- Да, Очень люблю их щелкать. Вернее, раньше любил.
- А у тебя что, свои были? - спросила Вика, взбираясь на окно и протягивая Ужвалде одну вошку.
- Были, когда-то.
- Ваши, африканские народные?
- Нет, уже ваши русские.

Фома был заразен, болен и вял, как считали врач Анита Таптапова и главный врач, поэтому все играло против него. Фома лежал один, перед ним были лишь благополучный исход болезни и вечность.
За что это случилось с ним? Как можно быть адекватным всему этому и что противопоставить?

За окном ветер гнал пыль по асфальту, на потолке сидели наливные комары, а в Пномпене ели жареное мясо, поливая его вонюченьким кетчупом и запивая саговой водкой. С минуты на минуту должны были внести больничный обед, сурово диетический. Фома покрылся потом при этой мысли, вскочил на соседнюю кровать и решил немедленно поймать и съесть мясистого комара с потолка.

Москва большая, а Земля круглая. Юля и Володя продолжали бежать. И если это будет нужно, они обязательно встретятся.

Легко творить детское счастье.