Цитаты из книги Доктор Мышкин. Приемное отделение

Делать добрые дела всегда приятно, а если они еще и ничего тебе не стоят, то приятно вдвойне.

Культурный человек из-за котлеты не скандалит!

— А слабых сторон у меня много. Я неспортивный, немного ленивый, в музыке совсем не разбираюсь… — Как ни странно, но свои слабые стороны Боткин перечислял куда охотнее, чем сильные. — Руки у меня не из того места растут, я ведь на первом и втором курсах хирургом хотел стать, но даже узлы толком вязать не научился, руки корявые, к ювелирной работе неспособные…

Непризнанные «гении» и вечно и всеми зажимаемые «таланты» никому не нужны, работать эти склочники не умеют и не желают, но ожидания и требования у них всегда запредельные.

— Пока не встретил ту самую.
«Ну, наши-то тебя быстро захомутают, — подумала Виктория Васильевна. — Не дадут пропасть без внимания. У нас „тех самых“ — батальон и одна другой акулистее»

— Психосоматическое и кризисное отделения, после патанатомии самое тихое место в нашей больнице.
— А какое самое шумное? — полюбопытствовал Алексей Иванович.
— Роддом, разумеется! Внутри дети с матерями орут, снаружи отцы пытаются докричаться до матерей, потому что к видеофонам вечно очередь.

Ну, думаю, всяко бывает — решил человек выпендриться, а он пробу снял, расписался и ушел. Если бы время позволяло, то еще бы и кастрюли взвесил. Сам сказал.
— Да ты что, Егоровна! — ахнула Надежда Тимофеевна. — В натуре?
— В комендатуре! — как и положено, ответила Мария Егоровна. — Я теперь его дежурства красным цветом отмечать буду, чтобы, не дай бог, недовеса у меня не оказалось. Сама понимаешь, Тимофеевна, наше пенсионерское дело такое — по-крупному подставиться только один раз можно. Почти как саперам.

Триста шестая палата была «блатной», двухместной. Вальяжный мужчина лет пятидесяти, лежавший с газетой в руках на другой койке, смотрел на нового соседа со смесью ужаса и отвращения. Как бомжа ни мой, а все равно сущность проглядывает. А больше свободных коек в отделении не было.
— Я его убью, загрызу, замучаю! — рыдала на следующее утро Введенская в кабинете заведующей кардиологическим отделением Бондарь. — Что за диверсант! Зачем он так, Ада Мартыновна?! Ведь я же просила-а-а! Я с Борисовной договорилась… Вечером мне Савченко-старший высказал все, что он думает обо мне и о нашей больнице, а сейчас я узнаю, что ко мне бомжа заложили-и-и! Я ему сейчас дам, этому Боткину!
— Успокойтесь, Вера Андреевна! — потребовала заведующая, для которой срыв с Савченко тоже означал определенную финансовую потерю. — И не вздумайте никому ничего «давать». Лишний шум — это лишнее внимание.

Боткин снова отличился — дважды (!) назвал санэпиднадзор «санэпидпозором». Понятно, что оговорился, но повторенная оговорка смахивает на издевку.

Один больной из эндокринологии, человек въедливый и кляузный, утверждал, что в следственных изоляторах кормят гораздо сытнее, нежели в шестьдесят пятой клинической больнице.

— Ну с сильными сторонами у меня провал — я обычный, ничем не выдающийся человек… Может, любовь к чтению? Но для врача это естественно…
Виктория Васильевна стрельнула глазами в сторону висевших колонной книжных полок, одна из которых была уставлена детективами Донцовой и Марининой, и подумала, что художественную литературу в рабочем кабинете лучше не держать на виду, надо бы ее назад, а спереди заставить медицинскими справочниками и руководствами.

— Мама свяжет, — поправил Боткин. — Из козьей шерсти. Наша коза, Манька, имела замечательную шерсть, шелковистую, блестящую… Маньки уже нет, — последовал печальный вздох, — а шерсть осталась.
— Съели Маньку, а теперь жалко? — поддела Ольга Борисовна.
— Да что вы говорите! — отшатнулся Боткин. — Как можно члена семьи съесть?! Что мы — изверги? Умерла Манька своей смертью, от старости, совсем немного до пятнадцати лет не дотянула. А вы говорите — «съели»!