Цитаты из книги Кладбище для безумцев. Еще одна повесть о двух городах

Я опустил свой Sitzfleisch и открыл рот от удивления.
Ибо за спиной у Мэгги Ботуин оказался самый невероятный иконостас, какой я когда-либо видел в жизни. Он был ярче, больше и прекраснее, чем алтарь из серебра и золота в церкви Святого Себастьяна.
- Фриц! - воскликнул я.
Ибо весь этот алтарь был заполнен мятными ликёрами, бренди, виски, коньяками, портвейнами, бургундским и бордо, которые лежали на полках слоями хрусталя и выпуклого сверкающего стекла. Всё это переливалось, как подводная пещера, откуда косяками могли бы выплывать искрящиеся бутыли... Это было...
- Как ты знаешь, - сказал я, - я пью редко...
У Фрица выпал монокль.

... Я увидел шестерых парней, одетых в чёрное. Один из них был вожаком, и двигались они, как странные крысы, вырядившиеся в кожаные пиджаки и шёлковые рубашки: все чёрные, словно в трауре, волосы напомажены и зачёсаны назад, а лица белые как мел. Нет, даже не крысы, а чёрные ласки. Молчаливые, неуловимые, как змеи, опасные, враждебные, как чёрный дым из трубы.

Моя любовь к кино началась много лет назад. Словно Кинг-Конг, она обрушилась на меня, когда мне было тринадцать; и я так и не смог выбраться из-под этой гигантской туши, в которой билось сердце.

Значит, когда день переваливает через хребет. Когда заходит солнце, я вздыхаю с облегчением: ещё один день прошёл! Каждую ночь я работаю до двух часов, мне не мешают люди, не мешает свет. Два года назад я сделал себе контактные линзы. А потом выкинул их в окно! Почему? Я стал видеть поры на лицах людей, на своём лице. Целые лунные кратеры.

Киностудия была так же темна и пустынна, как и кладбище за стеной.
Два города смотрели друг на друга сквозь ночной воздух и притворялись одинаково мёртвыми. Мы были единственными живыми и тёплыми существами на этих улицах.

Когда огни гасли, и всё замирало, и ветер, овевавший угловатые здания киностудии, становился холоднее, казалось невероятная грусть проносилась по сумеречным улицам - от ворот города живых к высокой кирпичной стене, разделявшей два города внутри города. И внезапно улицы наполнялись чем-то таким, что можно назвать не иначе как припоминанием.

Будущее стремительно мчится на тебя. И пока оно не умчалось прочь, у тебя есть одно-единственное мгновение, чтобы превратить его в милое, узнаваемое и достойное прошлое. Мгновение за мгновением будущее мерцает в твоей руке. Если ты не сумеешь поймать, не схватив руками, не разрушив, придать форму этой веренице мгновений, у тебя не останется ничего за спиной. Твоя цель, ее цель, цель всех нас — вылепить самих себя и оставить свой отпечаток на этих разрозненных кусочках будущего, которые, соприкоснувшись, перерастут в быстро исчезающие кусочки прошлого.

Друзья не прощают, они забывают.

Я вспомнил Кларенса, лежащего в этом огромном свадебном пироге из книг, открыток, фотографий - слой за слоем, - и истерический пот, склеивший все эти кипы слоёв.

Рой Холдстром с двенадцати лет мастерил в гараже динозавров. В фильме, снятом на восьмимиллиметровой пленке, динозавры гонялись за его отцом и потом сожрали его целиком. Позже, когда Рою было уже двадцать, он возил своих динозавров по студиям-однодневкам и начал снимать малобюджетные фильмы в жанре "затерянных миров", они-то его и прославили. Динозавры настолько заполнили его жизнь, что друзья забеспокоились и попытались подыскать Рою хорошую девушку, которая бы поладила с его чудовищами. Ищут до сих пор.

- Утром, - сказал Крамли, - если запоёшь сопрано, не звони.

Хорошо получается только тогда, когда работаешь быстро. Стоит замедлится, и ты начинаешь думать о том, что делаешь, и получается плохо.

Он был высок - шесть футов и три дюйма ростом, прикинул я; длинные волосы, ухоженная, подстриженная борода, и такая поразительная ясность в глазах, что, казалось, он видит все твои кости сквозь плоть и всю твою душу сквозь кости. Когда он проходил мимо столиков, ножки и вилки зависали в воздухе, не добравшись до полуоткрытых ртов. Он проходил, оставляя за собой шлейф молчания...

Сумасшедшие — это те, кто решил остаться в этой жизни, — сказал Крамли. — Они настолько любят жизнь, что не разрушают её, а возводят для себя стену и прячутся за ней. Они притворяются, будто не слышат, но они слышат. Притворяются, будто не видят, но они видят. Их сумасшествие говорит: «Я ненавижу жить, но люблю жизнь. Я не люблю правила, но люблю себя. Поэтому, чем ложиться в могилу, я лучше найду себе убежище. Не в алкоголе, не в кровати под одеялами, не в шприцах и не в дорожках белого порошка, а в безумии. В собственном доме, среди своих стен, под своей безмолвной крышей». Поэтому сумасшедшие, да, они вселяют в меня надежду. Смелость оставаться живыми и здоровыми, а если устанешь и нужна будет помощь, лекарство всегда под рукой — безумие.

И со временем я пришил себе эту улыбку. Я защищаю истинный мир фальшивой улыбкой.

... И мы закрыли все окна. Не помогло: ведь у машины не было крыши.

... И она пришпорила машину. Наши головы откинулись назад.

- Какая разница между зверинцем и зоопарком?
- Здесь, в зоопарке, за решёткой нас держат деньги. А там, в зверинце, болванов держат под замком их глупые мечты.

- Ты это пьёшь?
- С тобой - да.
- Вот это дружба!

- Чьи-то шуточки!
- Конечно. Только... дома мне пришлось сжечь свои подштанники.

Я оглянулся и увидел, что за моей спиной неслышно крадётся туманное облако Мэнни, его тёмно-серый, как китайский лаковый ларец, похоронный "роллс-ройс". Я услышал, как задняя дверь чмокнула резиновыми дёснами и бесшумно распахнулась, выдохнув холодное облачко кондиционированного воздуха. Сам размером с эскимо на палочке, Мэнни Либер выглянул из своего элегантного холодильника.