Цитаты из книги Пани царица

Ты самый страшный человек, какого я только видела в жизни, ты страшнее лесного разбойника, потому что каждый из них помнит о родных своих и жалеет их. Если человек грабит при большой дороге, он грабит для жены своей и детей своих, ты же забил жену до полусмерти, а теперь готов убить ее… ради кого? Ради польской блудницы? Ради бесстыдной шлюхи?

Таким образом, в огромном пространстве России между Москвой и Смоленском блуждали две группы людей: первые пытались укрыться от вторых, вторые не имели ни малейшего намерения догнать первых.

Была бы шея, а хомут найдется.

…до царя Ефросинье дела не было: одного порешили – другой сыщется, это уж всенепременно.

– Ишь, наплела семь верст до небес, наворотила с три короба! На что мне Фроську со свету сводить, иль я без ума и без души?
– Ну, насчет ума твоего мне неведомо, а что без души ты – это я лучше других знаю,– ответила, словно плюнула, Стефка.

На всем белом свете, по его мнению, существовала только одна женщина, которая не могла бы ему надоесть, а прочие… луковая шелуха!

Да, поляки уже смекнули, что собой представляет новый Димитрий, насколько он отличается от прежнего. Его презирали и ненавидели – его откровенно использовали для достижения своих целей: грабежа и разорения ненавистной Московии. А он, в свою очередь, использовал для достижения своих целей шляхтичей, прикидываясь избранником Божиим, царем и самодержцем.
Если Марина захочет играть в эту нечистую игру, она должна вступить в нее с открытыми глазами, рассудил Стадницкий. А может быть, она и без него все знает? Может быть, ей все равно, с кем делить трон и ложе, лишь бы это были царское ложе и царский трон?

Чем ж ты его так прогневила? Чем провинилась?
– Сама не знаю, – проговорила она голосом, в котором слышались едва сдерживаемые слезы. – Вроде никогда слова поперек не молвила, всякую причуду его исполняла, надышаться им не могла. Знать, больше моя любовь ему не надобна, вот и вся моя провинность.

…одно и то же вещество может быть и целебным, и смертоносным – все дело лишь в том, как его применить. Может статься, Юшка Отрепьев сейчас – змея, уже выпустившая свой яд. Она способна укусить – довольно-таки болезненно, она может здорово напугать, однако она уже не смертельна. Но знает об этом только Филарет…

…растрепанные, полуголодные женщины уже смирились со своей участью, боялись слово молвить и шевельнуться лишний раз, однако для несчастных чужие слезы – лишняя причина снова пролить свои.

На него смотрели не как на цель, а как на средство для ее достижения, рассчитывали, что именем его можно свергнуть Шуйского, отмстить за поруганный польский гонор и поживиться за счет Московского государства. А там – хоть трава не расти!

…кто, Бог или же враг рода человеческого, услышал однажды ее горько-страстные мольбы и кто исполнил ее самое заветное желание столь странным, невероятным, издевательским образом?

Для них крик и вой – как огонек для стога сена. Одна травинка займется – других уже не погасишь.

Оставалось одно: забыть Манюню как можно скорей – и идти, идти дальше своим путем, путем своей судьбы, пока сам не сорвешься с какого-нибудь крутояра, или не истечешь кровью в поле, смертельно раненный, или не испустишь дух на колу как преступник государев…

По речи слышно, что человек сей не чужд грамоте, более того, знает и латынь. Держится с сознанием собственной правоты – ну еще бы, ведь четверть века прожил в полной уверенности, что час его еще пробьет!

Вода вышла из берегов и залила Тулу. Да так, что люди начали ездить по улицам на лодках. Вода вошла в кладовые, потопила хлебные и прочие запасы. Прежде был недостаток пищи, а теперь сделался голод. Люди ели дохлых лошадей, мышей, кошек, собак, грызли кожу.
Мятежники, люди простые, никак не могли понять, каким образом Шуйскому удалось учинить наводнение. Решили, что не иначе как колдовством.