Цитаты из книги Роковая страсть Распутина

Кого только не занесло в Париж эмигрантской волной! Здесь оказались представители самых разных слоев общества: великие князья, помещики, промышленники, духовенство, интеллигенция, мелкие торговцы. Тут была вся Россия… Обнищавшая, лишившаяся всего.

Я хотел тогда, как желаю этого и теперь, чтобы Феликс раскаялся бы в своем поступке и понял, что никакие громкие слова, никакое одобрение толпы не могут оправдать в глазах истого христианина этого преступления.

– но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать.

А вот народу по нраву, что мужик в сапогах да кафтане государей поучает.

О своих вожделениях он тогда благоразумно умалчивал, выставляя себя как некую жертву чужих вожделений, которым он, по слабости натуры, не мог противиться и которым отвечал… почти помимо своей воли. Это меня трогало, это внушало жалость к нему, я верила, что он жаждет только моей любви для того, чтобы очиститься в ней и возродиться с ее помощью для нормальной жизни.

...если Распутин сам цеплял тебя взглядом, то словно веревками опутывал и в то же время иглы в тебя втыкал. Страшно тяжелый, давящий и пронизывающий взгляд!

Немцы – они тоже люди! И нам как братья. Не зря ж государи себе жен с тех земель всегда брали. А теперь вдруг начали друг друга насмерть бить… Теперь они нам враги… А Господь чему учит? Возлюби врага яко брата… Так и возлюбим же их! Покончим же с войной! Замиримся! Какая важность, кто победит, они или мы? Лишь бы в мире жить.

Я сразу сказал: смотрите, берегитесь докторов – коли проведают про наше лечение, больным враз хуже станет.

Он это называл любопытством – ну, пусть так и называется, если погружение в грязь можно совершать из любопытства и не без удовольствия.

...такие предрассудки, как вера в дурное предзнаменование, осуждались ее холодноватой и высоконравственной тетушкой, однако не худо было бы, если бы рядом с юной девушкой в то время оказался кто-то не столь высокоморальный, но более опытный житейски, кто сказал бы ей, что сердце человеческое – вещун и его надобно слушать.

Все это совпадения, раздутые до нужных пределов теми, кто ищет в них выгоды или успокоения.

Все вроде бы так, как было в нашем разговоре. И в то же время наизнанку вывернуто.

Даже преступников выслушивают, прежде чем судить!

Снова молчание. С ее стороны – выжидающее, с моей… молчание полного онемения. Я не могла ни слова сказать, потому что вдруг сообразила: да ведь она цитирует мое письмо – мое письмо Г.Р., написанное в Крыму, вместе с моим отцом, Зинаидой Николаевной и Феликсом Феликсовичем! То самое письмо, с помощью которого Феликс заманил Г.Р. в наш дом на Мойке, где и убил его…

Я еще раньше поняла, что с Феликсом мне не придется вести такое же отстраненно-рафинированное существование, какое я вела прежде, будучи словно закупорена в драгоценном флаконе для духов. То есть существование наше осталось рафинированным, иначе и быть не могло при нашем общественном положении, состоянии и утонченных привычках Феликса, однако живая жизнь все чаще проникала в мой «флакон» – просто потому, что утонченность уживалась в Феликсе с жаждой некоей тьмы.

Сам не знаю почему, я смутно ощущал душок шарлатанства, впрочем, дифирамбы мадемуазель Г. пробудили мое любопытство к этому «новому апостолу и посланнику неба», как она его называла, проводившему жизнь в посте и молитве и не совершившему ни единого грешного поступка.

Зависть – дурное чувство, я знаю, она способна не только подточить собственную душу того, кто завидует, но и испортить жизнь тому, кому завидуют…

Может быть, Г.Р. и в самом деле был единственным человеком, который мог бы удержать монархию от гибели. Но мы лишили его возможности сделать это… И наша страна перестала существовать.

...юные девы бывают очень наивны относительно своих способностей к исправлению грешных наклонностей мужчин!

В ту ночь Мари могла бы угадать, что брак ее с Вильгельмом будет несчастным, неудачным, однако… однако не угадала – и вскоре дала ему согласие.