Виктор Пелевин стоит особняком в современной российской литературе. Он один из немногих, если не единственный, кому удаётся создавать глубокие, зачастую философские литературные произведения, нравящиеся не только критике, но и публике, активно их раскупающей. Лучшие его романы уже переведены на все основные языки мира, включая китайский и японский. Неудивительно, что влиятельный журнал French magazine назвал Пелевина в числе 1000 наиболее значительных современных деятелей массовой культуры. При этом личность писателя остаётся полной загадкой. Знаменитый писатель не общается со старыми знакомыми и воздерживается от контактов с прессой.
Роман о глубочайших тайнах женского сердца и высших секретах летного мастерства.
Есть известный украинский анекдот о том, почему на рождественские праздники водку непременно следует закусывать винегретом. «Бо воно ж, куме, таке потім гарне на снігу — як вишиванка!».
Собственно, в эту пару строк вполне можно было бы уместить рецензию на новый роман Виктора Пелевина.
Торжественный замысел. Содержательный, во всех смыслах слова, результат.
Снафф — это понюшка, доза, первоначально — табачная. Это также кино- или видеозапись настоящего убийства человека (обычно женщины), сделанное с целью последующего распространения для развлекательных целей. Иногда — снятое случайно. В романе это аббревиатура — Special Newsreel Universal Feature Film.
Главный герой — Демьян-Ландульф Дамилола Карпов — словоохотливый и неуклюжий толстяк, дистанционный видеооператор, почти не покидающий пределы своей комнаты, но именующий себя «боевым летчиком» корпорации, снимающей новости и снаффы. Извращенцем его назвать трудно, потому что секс с пластиковой компьютеризированной куклой — одна из норм изображенного Пелевиным мира, таких людей там величают «пупарасы».
Именно людей, потому что оные живут в подвешенном над поверхностью земли гигантском городе-шаре, «офшаре» (свифтовская Лапута). Он называется Бизантиум. Внизу живут орки, ранее называвшиеся урками, потому что жили в Уркаине. А потом все перепуталось окончательно, пока не уравновесилось в виде отношений метрополии — наверху, колонии — внизу. Люди и орки устраивают ежегодные ритуальные войнушки в Цирке, где орков взаправду массово убивают ряженные в людей и чудовищ роботы, посылаемые людьми, а люди все это снимают с помощью летающих видеокамер. Использование газа приравнивается к использованию урана со всеми вытекающими.
Такой оригинальный двуединый мир. Жалко даже, что Уэллс своих «морлоков» и «элоев» придумал в 1895 году.
Две любовных линии. Первая — молодой орк Грым с его барышней Хлоей. Автор скромно намекает на один из пяти канонических греческих романов «Дафнис и Хлоя», напоминая, что он тоже классик, не хуже Лонга, заслуживающий анналов (с двумя «н»). Из подобных междустрочий, собственно, роман и состоит. Но об этом чуть погодя.
Вторая — упомянутый видеооператор со своей куклой-«сурой». Surrogate wife «западает» на орка и сбегает с ним из неумолимо деградирующего матричного «офшара» на воздушном шаре заниматься сексом в девственные леса и пустоши, которые, оказывается, уже не радиоактивны (как в польской фантастической комедии 1983 года «Новые амазонки»). Хлоя, подобраная в «офшар» респектабельным пиарщиком, быстро становится преуспевающей стервой, а посему красиво гибнет. Дамиола Карпов готовится рухнуть на Землю и погибнуть вместе со всем «офшаром». Эдакая Россия будущего, или, говоря пелевинскими языковыми выкрутасами, «Сросия».
Герой думает и разговаривает, как рефлексирующий подросток, компенсирующий пубертатную страсть к видеоиграм и порнографии обильным цитированием «Луркмора» и «Баш.орга». Его ближайшее окружение похоже на временно одетых персонажей «хентай». Словесность орков, определяющих будущее по священной книге «Дао Песдын», чем-то напоминает одновременно Симпсонов и «Южный парк». Отдельной розовой нитью в книге — постоянный стеб над вечно пожилыми феминистками.
«Очень своевременная книга», как сказал Ленин о романе «Мать» Максима Горького. Словарь «крылатых» выражений утверждает, что так отзываются «шутливо-иронически о скороспелом конъюнктурном сочинении».
Но книга действительно очень своевременная. Если тот же Ленин говорил о Льве Толстом как о «зеркале русской революции», то свежее произведение Пелевина — несомненные «дребезги» русской политической, художественной и нравственной культуры.
В былые времена, будучи членом Science Fiction Research Assoсiation, я читал в Оксфордском университете лекцию о динамике социально-политических аспектов в советской фантастике. Меня спросили о корнях ее диссидентства. Я ответил, что в двадцатые годы ХХ века образованные люди, поленившиеся эмигрировать (вроде графа Алексея Толстого, выдающегося российского интеллектуала, поэта, драматурга), вынуждены были пойти на литературную службу к новой власти. Того же Толстого, вне сомнений, сгноили бы на Соловках, не напиши он «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина», заканчивающиеся всемирными революциями под руководством русского пролетариата. Евгению Замятину повезло больше. После критики, последовавшей за публикацией в 1929 году в эмигрантской печати фантастического антикоммунистического романа «Мы», которая привела к исключению из Союза писателей СССР и запрету публиковаться, Сталин разрешил ему эмигрировать. В истории жанра есть еще подобные примеры.
Все это сегодня не утратило актуальности. Напротив — тенденция еще ярче. С одной стороны, Пелевин написал талантливую кремлевскую заказуху с необходимой ритуально-политической канвой. Ни одно мало-мальски заметное произведение в России не обходится сегодня без «хохлосрача». Раньше не могло обойтись без реверансов в сторону компартии и ее вождей. А теперь презрительное сплевывание в сторону хутора Михайловского — такая же обязательная отметка о благонадежности русского писателя.
С другой, — этот отчаянный сдавленный вопль интеллектуала, не желающего разделять грустную советскую судьбу своих предшественников. Намекающего свободомыслящим людям: «Я свой, просто так сложилось, что мне предложили хорошую цену». И одновременно понимающего всю нелепость таких оправданий. От этой сдавленности духовность вырывается наружу через самые разные отверстия. «Грустно, когда любимый автор любовно опрыскивает мозг читателя мочой», — написала одна из росийских блогерш.
Пелевин — характерный пример русской интеллектуальной истерики в длинном перечне различных имен. Здесь и талантливейший Никита Михалков, и замечательный фантаст и украинофоб Сергей Лукьяненко, и даже «серый кардинал» Кремля Владислав Сурков (с его «Околоноля»). Эти и подобные им «воцерковленные говнометарии», прибегая к пелевинскому сравнению, предчувствуют и предвидят неизбежное «закручивание гаек» в нынешней России, сами непосредственно принимая в этом активнейшее участие. И вроде порой горько кручинятся от такой «маяковщины», но стреляться точно не будут. Не в чести такая самодеятельность, понадобится — власть пришлет кого надо. Конечно, в романе Пелевина ирония плотнейшим образом переплетена с самоиронией, и зажравшиеся «бизантийцы» в произведении отнюдь не милее тупых «орков».
Роман следует обязательно читать, потому что как минимум — нескучный, как максимум — многоуровневый. Множество скрытых и прямых аллюзий превращают книгу в занимательный интеллектуальный квест. Ехидные и едкие замечания об истинной природе отношений между мужчиной и женщиной — фактически отдельный философский трактат, достойный Отто Вейнингера. Замечательный слог и оригинальные постмодернистские выдумки (словом «маниту» в мире Пелевина обозначается одновременно верховное божество, монитор и деньги). Это и лубочная пародия на весь жанр постапокалипсиса в целом.
Текстом можно восхищаться. Автору нужно искренне сочувствовать.
Но потребляя этот культурный продукт, важно помнить: один раз его уже ели.
Олег Покальчук
Источник: zn.ua
Роман этот можно прочитать как социально-психологическую антиутопию, в которой гротескное изображение отдаленного будущего обнажает то, что только формирует сегодня наша цивилизация в качестве своих опорных точек. А можно — как философское эссе о феномене «индивидуального», уже не выступающего в качестве естественного оппонента «родового», — у Пелевина «индивидуальное», получив абсолютную свободу для развития, естественным образом ведет человека (человечество) к самоуничтожению, или, как минимум, к утрате экзистенциальных опор в жизни, и тогда включающиеся на определенном этапе механизмы инстинкта самосохранения предлагают человечеству рациональный вариант «спасения» — замену утраченных опор их муляжами, созданными с неимоверной технической изощренностью. И, соответственно, вопросы религии или, скажем, любви становятся исключительно вопросами новейших технологий, которые включают в действие выданного ими «продукта жизни» и самого человека в качестве комплектующей детали.
При всей как бы лихости — сюжетной, образной, стилистической — пелевинского романа, на чтении его не разгонишься, это текст для медленного чтения, предлагающий пошаговое — по мере развития мысли — разворачивание и усвоение философской метафоры, воплощаемой у Пелевина как раз этим многосоставным образом будущих «технологий жизни».
Сергей Костырко
Источник: russ.ru
Николай Александров
Источник: echo.msk.ru
Книжки и правда были не все ровные. Одинаково хорошие книжки пишут только посредственности. И вот читаю как дружно долбают «SNUFF» и поражаюсь — никто за деревьями леса не видит! Никто не заметил, что книжка — про любовь. (У Пелевина вообще про это не часто.) Про то что она, как и Всевышний, иррациональна, непредсказуема и необъяснима. А как всегда точная и часто черная карикатура на мир, в котором мы живем — любимая игра мастера, орнамент, покрывающий занавес, за которым скрыто главное. И вот все обсуждают орнамент — за занавес не заглядывают.
Я не прав?
Еще, конечно, про конец мира. Кто же сегодня не пишет про конец мира? Только это уже не карикатура и не игра. Это предчувствие.
Боюсь, общее.
Андрей Макаревич
Источник: snob.ru
Меланхолично смекаем: к середине текста аббревиатура получит крутую расшифровку. Кавээнную, но полнящуюся запредельной мудростью. Едем дальше — видим подзаголовок: утопия. Да не простая — с по-скандинавски перечеркнутым о и десятеричным i. Привычно констатируем: смеяться надо. Вернее, тонко улыбаться. Поджидаючи каскада германо-хохляцких реприз. И они будут.
В том числе отменно бородатые, например, про глобус. Но не остонадоевшей Украины, а переливающейся смысловыми оттенками Уркаины. Когда придет черед выкатиться этому глобусу, читатель уже приобыкнет и к оркам-уркам-уркаганам, и к пародийному обыгрыванию малоросской лексики и графики, и к абличительным шуточкам над гнусным глобализмом (офшарность тож). Все в порядке: не верьте погоде — наши календари никогда не врут. Будет нам и елка, и салат оливье, и «Ирония судьбы...» (первая, настоящая — с заливной рыбой и ценным веником), и поздравление президента (то ли нынешнего, то ли предыдущего-будущего). Не подкачал симулякр графа Т., по всем статьям превосходящий так называемый «оригинал», — снова подает нам (сами понимаете, кому) ананасовую воду. Стабильность. Весело, весело встретим... трам-пам-пам.
Не подумайте плохого — это не эквивалент какой-нибудь ненормативной лексемы, что пышным букетом украшают наш и без того праздничный стол (с ананасовой водой и, по удачному давнему слову Михаила Золотоносова, вяленьким цветочком). Это знак растерянности. Как ни стараюсь, а строптивое прилагательное «новый» вколотить в текст не могу. Дергается. Выскальзывает. Скользким хвостом по морде бьет. Как рыба, еще не ставшая заливной. Ничего, и не таких лаврушкой да желатином доводили до кондиции. Чай, смолоду запомнили: новое — хорошо (или плохо) забытое старое, праздники знаменуют стабильность. Годового цикла. И всех прочих. Диким орком быть надо, чтобы чаять чего-то нового. Вы еще скажите: живого!
Меня тут недавно в одном высокоученом сочинении «сосчитали». Там вообще-то про «критику» объясняют — советскую, постсоветскую и достигшую зияющих вершин под знаком «НЛО», каковое сей капитальный труд выпустило. За компанию и я под лошадь (или раздачу) попал — со всеми своими кричащими противоречиями и «кризисом самоидентификации». Мол, Сорокина с Пелевиным (и прочими Акуниными-Быковыми) ВПЗР именую ернически, а Солженицына и Астафьева (добавлю, грешный: Пушкина, Лермонтова и далее по списку) всерьез считаю великими писателями. Простодушные капустники Михаила Успенского (опять добавлю: еще и Льва Гурского, и Евгении Пастернак, и Андрея Жвалевского) взахлеб нахваливаю, а применительно к вышеисчисленным ВПЗР то же словцо произношу с брезгливой миной. Люблю тех писателей, которых люблю, а не тех, что PhD прописал.
И — слушайте, слушайте! — аки троечник, то и дело пересказываю рецензируемые опусы. Понял — начинаю перестраиваться. Возлюбить попсово-элитарную премудрость (художество тож) мне, вестимо, слабо, но от пересказа отказаться — запросто. Во всяком случае, если аттестовать надлежит очередной шеведр. Заодно можно похерить дешифровку политических намеков, киношных аллюзий, научпоповских наработок, лобовых реминисценций и каламбуров, достойных студенческой вечеринки. Кому не надоело — без меня ознакомятся.
Эсхатологизм, трагедию человечества, поиски веры, гимн торжествующей любви, мифопоэтику, претворение страдания в творчество и критику чистого разума (или общества потребления) в новогоднем гостинце «Эксмо» будут выявлять другие — братья по разуму мертвого автора, что в S.N.U.F.F именуются сомелье. У них с самоидентификацией, актуальностью, духовностью, матерщиной, баблом и дискурсопроизводством перебоев не бывает. При любой погоде.
Андрей Немзер
Источник: mn.ru
Мир книги «S.N.U.F.F.» невелик, он ограничен двумя мирами — верхним и нижним. Дольний называется Уркаиной, там живут урки, которых иногда также называют орками. Что сей мир — Россия, пояснять не надо, в тексте это несколько раз отдельно подчеркнуто.
Пелевинский текст, как всегда, полон пасхалок. Скажем, «Косая черта в расшифровке называлась „жижик“ в честь какого-то легендарного европейского левого мыслителя. Она, как объяснял словарь, разделяла частное и общее, которые дополняли друг друга». А бомбу для убийства гомосексуалистов изобрел орк Кутузов — отсылка к прошлогоднему скандалу с блогером, писавшим под таким же ником, которого уволили с его журналистской работы за гомофобные высказывания. Но это, конечно, не главное.
Читатель привык, что очередной роман Пелевина — это своего рода итоговая программа, новости за отчетный период с комментариями от эксперта, который пересказывает их эзоповым языком, а затем переосмысляет, используя свои познания в восточной мифологии и западной философии.
Ровно тринадцать месяцев Пелевин находится где-то в нашем миру, так себе и представляешь, как он подслушивает твой пьяный треп в кафе, из-за плеча подглядывает в твои книгу в метро, внимательно изучает распечатки твоих телефонных переговоров и уж точно 24 часа в сутки мониторит блогосферу и информационное поле. Чтобы в конце периода отчитаться перед тобой же: в этом году в ваш анамнез, гражданин читатель, добавились следующие психозы.
Новая работа Пелевина называется точно так же, как и роман Чака Паланика, — «Снафф», изданный в 2008 году.
Источник: mainpeople.com
Новинка от Кати Качур — известной российской журналистки и автора бестселлеров «Любимчик Эпохи», «Ген Рафаила», «Желчный Ангел» и «Энтомология для слабонервных». После аварии Вера Петровна застревает между жизнью и смертью. Её сын Павлик — художник-копиист с мистическим даром — отчаянно пытается вернуть мать, собирая осколки её памяти из старых фотографий и картин. Но женщина, которая очнулась после комы, — не та Вера, что он знал. Она впадает в детство, говорит чужими словами, боится зеркал. И чем глубже Павлик погружается в прошлое, тем страшнее становятся вопросы: кто его мать на самом деле? Где граница между подлинником и подделкой — в искусстве, в памяти, в человеческой душе? А в это время маленькая Поленька пугает своего деда, знаменитого эксперта-живописца Архипа Мустакаса, называя его забытым прозвищем из молодости. Девочка пишет портреты людей, которых никогда не видела. Её мучат чужие воспоминания. И однажды она рисует женщину, которую отчаянно ищет по всей Москве незнакомый ей человек по имени Павлик... Две истории. Два художника. Одна жизнь на двоих. «Копия Веры» — новый роман Кати Качур о том, что связи сильнее смерти, искусство может быть проклятием, а самая точная копия иногда оказывается более настоящей, чем оригинал.
Третья книга тетралогии «Дом на Птичьем острове» Таши Муляр. «Белый ворон» — глубокий роман о том, как боль прошлого мешает строить будущее. О том, что любовь — это не только радость, но и тяжелый труд. И о том, что даже после самых страшных событий можно выжить и начать заново, если рядом есть те, за кого стоит бороться. Николай и Василиса — два человека, давно разучившиеся верить в счастливый финал. За плечами каждого — неудачные браки, годы одиночества и привычка рассчитывать только на себя. Сейчас у них есть все, чтобы быть счастливыми: любовь, взаимное уважение, общий дом и сын, которому они наконец подарили настоящую семью. Но настоящее, каким бы светлым оно ни казалось, неотделимо от ошибок их прошлого. Можно ли построить новую семью на фундаменте из руин двух предыдущих браков? И как научиться доверять, если твой собственный опыт учит обратному?
ЛЮБОВЬ ПРОХОДИТ, А ПАМЯТЬ О НЕЙ ОСТАЕТСЯ С НАМИ НАВСЕГДА Абсолютная новинка от признанного мастера современной прозы! У Алены есть семья, дом, привычная счастливая жизнь — и прошлое, которое так и не стало прошлым. Москва ее юности хранит первую любовь, предательство, боль и слова, в которые когда-то хотелось верить без остатка. Спустя годы ей придется вернуться туда, где все началось, чтобы заново прожить самое нежное и самое горькое чувство своей жизни. Мария Метлицкая пишет о том, что знакомо многим женщинам: о памяти сердца, о вине, о надежде и о любви, которую невозможно забыть. Комфортный шрифт, плотная бумага и твердый переплет – получите от чтения удовольствие!
БОЛЬШОЙ РОМАН О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ВЫБРАЛ НЕ ВИДЕТЬ ЗЛО И ПРОЖИЛ КАТАСТРОФЫ ХХ ВЕКА — ОТ ОТРЕЧЕНИЯ ЦАРЯ ДО ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ. Не всякое зрение помогает увидеть мир, и не всякая слепота лишает человека света. Что будет с человеком, который однажды решил не видеть человеческого зла? Семен Костин, сын владельца кирпичного завода, принимает решение, которое определит всю его жизнь, и проходит через крушение Российской Империи, Революцию и Великую Отечественную войну, пытаясь сохранить в себе способность любить и не ожесточиться. «Семь Семенов» — роман о времени, в котором история России ХХ века становится историей человеческой души. _________________________________________ «Что бывает, если мастер не происходит? Отводит глаза. Отказывается от предназначения видеть. Выбирает шоры. Это не об истории. Не о человеке, проскользнувшем мимо времени, и пытавшемся проскользнуть мимо судьбы. Это о том, что от подлинного не уклониться, оно будет скрести в дверь, заглядывать в окна, дышать в затылок и настигнет на последней крыше, в последний вздох. Семен Костин шестьдесят лет жизни старается не стать художником, но становится им в первую секунду смерти». — Эдуард Веркин, писатель, лауреат премии «Большая книга» «Этот роман мог быть написан в конце 19-го века — настолько легко он встраивается в традицию классической русской литературы в духе Лескова и Шмелева. Здесь много звенящего воздуха, какой-то очень московской, купеческой, по-хорошему мещанской уютности и в то же время „Семь Семенов“ написаны с репинским подходом к свету и тематике: так же объемно, густо, плотно и с вечной грозовой, кроваво-розовой перспективой. Это история праведника, отворотившего взгляд свой от зла и страны, которая не успела от этого зла — как от бури — укрыться». — Анастасия Завозова, литературный критик «"Семь Семёнов" — роман, который читается, как большая история страны и одновременно, как личная история одного человека. На глазах Семёна Костина рушится старый мир, но он сохраняет в себе то, что первым ломается под ударами времени, — способность любить и не ожесточаться. Это тихая, глубокая и удивительно светлая проза, способная вернуть веру в человека». — Настасья Реньжина, писательница, автор бестселлера «Бабушка сказала сидеть тихо» _________________________________________ Похоже на: «Лавр» Водолазкина, «Окаянные гастроли» Чередниченко, «Зулейха открывает глаза» Яхиной. Настроение: исторический роман, история души, Российская империя, купечество, революция, война, ХХ век. _____________________________________________________ 5 причин купить: 1. Большой роман о человеческой душе, в которой отражается судьба России XX века. 2. Редкое сочетание исторической достоверности и эмоциональной глубины, где история становится пространством нравственного испытания. 3. Историческая точность без ощущения реконструкции и учебника, полное погружение в эпоху. 4. История о памяти, любви, верности себе и прощении. 5. Роман, к которому хочется возвращаться. _____________________________________________________ Об авторе: Мария Воробьи — писательница из Москвы. Увлекается историей древних цивилизаций и эпохой Возрождения, литературой и живописью, что находит отражение в ее романах с тщательно проработанным историческим сеттингом. Дебютный роман «Вербы Вавилона», вышедший в 2024 году, вырос из многолетнего интереса автора к мифологии Древней Месопотамии и попытки воссоздать мировоззрение древнего человека. Второй роман, «На червлёном поле», сочетает магический реализм, семейную сагу, исторический роман и фольклор, исследуя эпоху итальянского Возрождения. Помимо писательства, Мария ведет телеграм-канал об истории и литературе, читает лекции и проводит творческие встречи.
Даша живет в режиме нон-стоп: работа, командировки, бесконечные гостиничные номера, похожие один на другой. Когда-то она выбрала карьеру и достигла успеха, а личную жизнь отложила «на потом». Теперь это «потом» превратилось в пустоту, но остановиться уже невозможно. Или возможно? Однажды все меняется. Даша открывает глаза и понимает: что-то пошло не так. Она в незнакомом месте, где встречает странных людей — каждый со своей болью, каждый чего-то ждет. Кажется, ей дали шанс увидеть свою жизнь со стороны и решить, стоит ли в нее возвращаться. Новый роман Маши Трауб — книга для всех, кто чувствует, что застрял, устал притворяться и мечтает о втором шансе. Начать заново никогда не поздно. Если решишься. «Существует ли жизнь после смерти? Кто бы не хотел получить ответ на этот вопрос. А, быть может, есть места, в которые попадают люди в пограничном состоянии — между жизнью и смертью? Возможно, это города, похожие на обычные. И жизнь там похожа на обычную. Что заставляет человека бороться за жизнь или сдаваться? Могут ли родные люди вернуть своего близкого с того света? А, может, высшие силы специально отправляют человека не на тот свет, чтобы он понял, что его место пока на этом. И у него есть выбор — остаться там или вернуться, потому что этот человек нужен здесь, на этом свете. Жизнь — это когда человек кому-то нужен». — Маша Трауб
Джойстики, лазеры или кредитные карты?
Разговор с писательницей Светланой Кривошлыковой
Что скрывается за хрестоматийной классикой и почему ее стоит открыть заново
Учимся шить, вышивать и вязать с пошаговыми руководствами
Осень 2026
Гермес Аверин, Фома фон Шпинне или Владимир Корсаков?
Работал землекопом, косарем и не планировал становиться писателем
Рассказываем о писателе, который отправил сыщика работать с роботом, а палача — с обезглавленным колдуном
Узнай, чем пахнет твоя личная история
Новые мощности обеспечат постоянные поставки книг в школы и библиотеки
В числе трудных случаев — приставки, суффиксы и падежные окончания
Путеводитель по циклам, подциклам и книгам вне серий
Радиостанция «Москва FM», Ассоциация книгораспространителей и издательство «Эксмо» представляют совместный проект «Что читает Москва?»
Как книжная серия сопровождает читателя от 2 до 10 лет
Рейтинги
