Цитаты из книги Великая кошачья революция

– Истовые правоверные оптимисты – они дружно и весело живут по всей Котовропе. Но есть подлые, беспринципные шкуры, которые сбивают их с пути истинного! Мерзкие плаксы, бесхребетные нытики, тщедушные неудачники. У них много имен. Но служат они одному злу. И имя ему – пессимизм. На всех неверных лежит его печать. Пессимисты своим нытьем оскверняют веру в дивное будущее и чудесное настоящее.

Вскоре Миудея говорила только о двух вещах. Во-первых, о великом Хозяине, который живет где-то там (правой верхней лапой при этих словах обязательной надо было показывать вверх) и который всенепременно заберет к себе домой всех праведных котов. И, во-вторых, о его домашнем любимце, о блаженном Пушке, который когда-то уже жил в пентхаусе у Хозяина.

Пушок опустился на подстилку. За последний месяц кот сильно сдал. Он перестал следить за своим мехом, и тот обильно скатался. Шерсть из белой стала грязно серой. Половина усов сломалась, а нос превратился в одну большую ссадину – результат пьяного столкновения с мостовой. Картина перевоплощения Ученого Кота из лучшего друга во врага-завистника становилась всё отчетливее. Пушок сжал кинжал в лапе.

– Котафины – самое прекрасное место на свете. Но в соседи нам досталась Цап-Царапта. Когда-то мы были одним государством. А потом Цап-Царапта решила отделиться. Наш образ жизни, видите ли, их не устраивает. А мы всего-то отменили выборы. А то раньше столько возни было с избранием новых правителей. Приходилось бегать – агитировать, драться за голоса электората. Не надо нам такого счастья!

В какой-то момент особо прогрессивные мургиптяне даже стали высказывать крамольную мысль: «Имхокотус вон сколько лет у власти, а толку ноль. Другое дело – Пушок. Он, конечно, с судимостью, но зато как блестяще решил проблему с варварами…»

Муркин так злостно ненавидел людей и так истово обожал себя, что совершенно перестал думать о том, что он – человек. По Муркину, он был божеством. А ежесекундная рабская преданность в глазах Пушка еще больше уверяла бывшего президента, что он – не человек, а нечто гораздо большее.