Цитаты из книги Воспоминания Элизабет Франкенштейн

Странная вещь дневник, больше запись пережитого, нежели хроника дней. Свидетельство психического измерения времени. Мимолетное мгновение надежды, радости или страха способно выпустить на свободу поток слов; целой книги может не хватить, чтобы описать все то, что испытывает человек в единый миг изумления. Но случаются недели или месяцы, не отмеченные никакими важными событиями, мертвое время, которое умещается в несколько скучных строк. А затем идут самые значимые страницы, такие, где правит молчание; главы, которые никогда не будут написаны, потому что пропадает желание писать — а то и само желание жить.

Никогда не верь, что мужчина способен владеть собой. В них сидит зверь; и чем больше они отрицают это и притворяются добродетельными, тем меньше им можно доверять. Излюбленный прием подобных лицемерных мужчин — проявлять свою фальшивейшую сущность только по отношению к женщинам, которых потом могут растоптать.

Детям не надобно слов, чтобы выразить свои наиболее глубокие впечатления. Порой самое отсутствие слов делает переживание еще сильнее. У меня не было слов, чтобы выразить то, что я усвоила в тот день на озере; они должны были прийти позже; но чувства, мгновенно вспыхнувшие во мне, тем не менее явились для меня открытием.

...тут виной желание отцов церкви очистить мир от суеверия; но они сами являются авторами худших суеверий — лжи и глупостей, которые они приписывают другим. Вообрази, они, например, верят, что мы можем летать по ночам, как летучие мыши! Выдумывают подобные нелепости, а потом называют нас ведьмами.

А вот темный нож. Он связывает тебя с землей. Земля — женщина, как мы. Она рождает детей, как мы рождаем. Она творит деревья, и хлеб, и животных из своей плоти. Нам знакомо это могущество по собственному телу. Мужчины не обладают ничем подобным, что связывало бы их с землей; их невежество внушает им странные фантазии. Они кромсают землю, и лепят ее на свой лад, и роют. Крадут драгоценные камни и минералы, которые она скрывает в своем чреве. Они передвинули бы горы, если бы смогли, и заставили бы реки изменить свой естественный путь. Они думают, что способны сделать с миром что хотят. Они ошибаются. Мы должны напоминать им об этом.

— И хорошо тебе было с ней?
Он опять пожал плечами, будто не придал этому значения.
— Мне было просто любопытно. Я изучал ее, как мог бы изучать книгу.
— Тогда ты мало чему научился, если так ведешь себя — как бандит.
— Соланж не сопротивлялась.
— Потому что она ваша служанка, Виктор! Неужели не понимаешь? Если бы эта глупая корова могла свободно высказать, что она думает, она сказала бы тебе другое. Но кому какое дело до ее протеста, кто хотя бы поверит ей? Ты ее господин и можешь делать с ней, что хочешь. Но мне ты не господин.

...сердце говорило мне, что эта женщина в некотором смысле, который я и сейчас не могу выразить словами, моя духовная мать — заботящаяся больше о моей душе, нежели о моем теле.

А не книга, способная удовлетворить твое любопытство.

— Каждый огонь обладает собственной душой, — рассказывала она нам, — и требует, чтобы нему относились с подобающим почтением. Дух огня своенравен, и его нелегко укротить.

Если мужчина и женщина торопятся сразу удовлетворить желание, они никогда не узнают, какой силы оно может достичь и какую великую жажду ему предназначено утолить. Им не откроется, что означает их союз. Наслаждение длится недолго, и они никогда не узнают, что есть иное наслаждение, которое ожидает за первым. Со временем вы поймете, что это второе наслаждение, о котором я говорю, — оно в горении; горение станет вашими крыльями и вознесет к небесам.

Впервые с тех пор, как она удочерила меня, эта женщина, к которой я относилась как к холодной и царственной баронессе, стала мне — так я считаю, и это не просто слова, — подлинной матерью.

— Сколько ты возьмешь за ребенка?
Тома не слишком убедительно изобразил, что оскорблен таким предложением, но тут же охотно принялся торговаться. Наконец он дал понять, что готов расстаться со мной всего за один венецианский дукат. Леди Каролина бросила на него взгляд столь презрительный, что он вздрогнул, будто его ударили кнутом.
— Я больше плачу за лошадь без родословной, — сказала она. Достала из кошелька золотой флорин и швырнула ему под ноги. — Это тебе, чтобы избавить дитя от подобной унизительной жизни.

— Женщины так часто гордятся своей внешностью — словно это их заслуга. А она дана нам — и ты, надеюсь, это усвоишь, — чтобы породить тщеславие и разделить нас, красавиц и невзрачных. Со временем все женщины, даже самые прекрасные, теряют красоту плоти. Значит ли это, что мы должны жить в постоянном страхе?

Ничто так не свидетельствует о пробуждении в девочке женщины, как первые признаки тщеславия.

...чтобы научить тебя не стыдиться быть женщиной, не стыдиться никакой части себя. Все их должно почитать в равной степени: ум, душу, плоть — все.

— Мы храним свои тайны не из стыда или страха, — поучала меня Серафина, — но из самоуважения

— Мы постигаем основы жизни, — говорит Серафина. — Жизни и высших ее проявлений, что таятся повсюду в окружающем нас мире. Но чтобы понять существо жизни, прежде необходимо задуматься о смерти.

— Ты лучше соображаешь, чем они, даже если сложить их мозги вместе.

— Есть знание высшего мира, светлое и чистое, это знание белого ножа. И есть второе знание, которое представляет тьму и безмолвие. Это знание черного ножа. Каждое по отдельности — полуправда, но когда они вместе, одно обогащает другое...

— Ты знаешь, что произошло, моя дорогая? — спросила она. — Ты стала большой. Кое-что изменилось здесь… и здесь. — Она положила руку мне на низ живота и грудь. — Это таинственное и удивительное превращение. Ты переродилась внутри, как перерождается гусеница, чтобы стать бабочкой.