5 цитат из «Записок блокадного человека» Лидии Гинзбург

О жизни людей в осажденном Ленинграде

18 марта, 2017

Одной из самых известных книг о жизни в осажденном Ленинграде стали «Записки блокадного человека», написанные советской мемуаристкой и литературоведом Лидией Гинзбург. В страшные годы войны писательница потеряла многих родных и близких ей людей. Но саму ее не сломили ни голод, ни холод, ни ежедневные артобстрелы и авианалеты. Ей удалось выжить вопреки всему.

В своей книге, работа над которой продолжалась более сорока лет, автор рассказала о том, как жили люди в осажденном городе.

Мы отобрали 5 цитат из «Записок блокадного человека»:

В обстоятельствах блокады первой, близлежащей ступенью социальной поруки была семья, ячейка крови и быта с ее непреложными требованиями жертвы. Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо сложнее. Так болезненны, так страшны были прикосновения людей друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно было отличить любовь от ненависти к тем, от кого нельзя уйти. Уйти нельзя было — обидеть, ущемить можно. А связь все не распадалась. Все возможные отношения — товарищества и ученичества, дружбы и влюбленности — опадали как лист; а это оставалось в силе. То корчась от жалости, то проклиная, люди делили свой хлеб. Проклиная, делили, деля, умирали. Уехавшие из города оставили оставшимся эти домашние жертвы. И недостаточность жертв (выжил — значит, жертвовал собой недостаточно), а вместе с недостаточностью — раскаяние.

Месяцами люди — большая часть жителей города — спали не раздеваясь. Они потеряли из виду свое тело. Оно ушло в глубину, замурованное одеждой, и там, в глубине, изменялось, перерождалось. Человек знал, что оно становится страшным. Ему хотелось забыть, что где-то далеко — за ватником, за свитером, за фуфайкой, за валенками и обмотками — есть у него нечистое тело. Но тело давало о себе знать — болями, чесоткой. Самые жизнеспособные иногда мылись, меняли белье. Тогда уже нельзя было избежать встречи с телом. Человек присматривался к нему со злобным любопытством, одолевающим желание не знать. Оно было незнакомое, всякий раз с новыми провалами и углами, пятнистое и шершавое. Кожа была пятнистым мешком, слишком большим для своего содержимого.

В своих квартирах люди боролись за жизнь, как борются погибающие полярники. Утром они просыпались в мешке или в пещере, которую с вечера устраивали из всех вещей, какие удавалось на себя натащить. Просыпались в четыре часа, в пять. За ночь удавалось согреться. А вокруг стоял холод, который будет весь день неотступно мучить. Все же люди с нетерпением ждали — даже не утра, потому что утро (свет) наступало гораздо позже, — они ждали повода встать, приближаясь к началу нового дня, то есть к шести часам, когда открываются магазины и булочные. Это не значит, что человек к шести часам уже всегда отправлялся в булочную. Напротив того, многие старались оттянуть (сколько хватало сил) момент получения хлеба. Но шесть часов — это успокоительный рубеж, приносивший сознание новых возможностей. В своем роде это был даже лучший момент — хлеб еще весь впереди, но он уже достижимая реальность сегодняшнего дня. Голодное нетерпение пересиливало страх холода. Оно гнало людей из обогретой дыханием пещеры на мороз собственной комнаты.

Зимой уже не говорили о затемнении (в тридцать девятом, во время финской войны, о нем говорили много). Света теперь не было, на улицу поздно нельзя было да и незачем было выходить. Казалось, на улице, даже ночью, не так темно, не так страшно, как дома. Трамваи же (пока они шли), трамваи с синими лампочками, казались прибежищем. Там был свет, пусть синий, но свет, были люди, успевшие надышать немного тепла, там деловито огрызается кондукторша... И человек успокаивался, нырнув туда после ожидания на пустынной остановке. Никто уже не думал о затемнении и о многом другом. Сто двадцать пять граммов, вода из невской проруби, холод, который не отпускал никогда, ни во сне, ни во время еды, ни в часы работы; тьма, наступавшая среди дня и рассеивавшаяся поздним утром; трупы в подворотнях, трупы на саночках, вытянутые и тонкие — похожие больше на мумию, чем на нормальный человеческий труп.

День ленинградской весны 1942-го. Впрочем, слово «весна» звучало странно. Хлебный паек повысили, по размороженным улицам нерешительно ходили трамваи. Немцы перестали бомбить, но каждый день несколько раз в день обстреливали город. Самые сильные и жизнеспособные уже умерли или выжили. Хилые продолжали замедленно умирать. Слово «весна» звучало странно.

Книги по теме
Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 2432  книги
Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 2432  книги

Читайте также

Даниил Гранин: «Литература стала завербованной»
Мнения
Даниил Гранин: «Литература стала завербованной»
Интервью с классиком отечественной литературы: «Если бы меня снова пригласили в Бундестаг, я сказал то же самое»
15 цитат из книг Даниила Гранина
Мнения
15 цитат из книг Даниила Гранина
Требуем, чтобы нам доверяли, а мы сами себе не верим
10 отрывков из «Ленинградского дневника» Ольги Берггольц
Мнения
10 отрывков из «Ленинградского дневника» Ольги Берггольц
Нет, не должен человек бояться никакой своей мысли
Как покорить сердце любимого человека
Жизненно
Как покорить сердце любимого человека
Опыт литературных героев
Писатели, которые умели дружить
Познавательно
Писатели, которые умели дружить
Короткое видео о дружбе творческих людей
Необычные переводы известных книг
Познавательно
Необычные переводы известных книг
Как переводчики разных стран называют классические произведения
Современный взгляд на Октябрьскую революцию
Познавательно
Современный взгляд на Октябрьскую революцию
Подборка новых книг о событиях вековой давности
Самые обаятельные литературные плуты
Познавательно
Самые обаятельные литературные плуты
Популярные герои-трикстеры: от Кота Бегемота до бравого солдата Швейка
Нужна помощь?
Не нашли ответа?
Напишите нам