...Большая часть того, что я знаю, получена "из вон тех странных прямоугольных штучек с картонными обложками", которыми уставлены полки в этой комнате...

- Я не умею быть Мессией.
- И что с того? Неделю назад мы не умели тесать камни, а погляди на нас теперь. Как только поймешь, что делаешь, все станет легче.

Как будто мы занимались чем-то полным смысла, а не транжирили наше скудное жалованье на выпивку, азартные игры и дешевое жилье, не теряли и не находили то и дело работу, не разочаровывались в женщинах, живя в кромешном аду и не обращая на это внимания. На всё это.

У большинства этих людей непереносимо фиксированные эго - они уперто глупы.

Два быка сразятся из-за коровы. Притом костлявой. Но в Америке корову часто получает проигравший. Инстинкт материнства? Бумажник толще? Член длиннее? Пес его знает...

Шизофреничка.
Красивая шизофреничка.
Что-то или кто-то рано или поздно ее окончательно скосит.
Надеюсь, это буду не я.

Каждый день питаться одним хлебом и горохом - слишком дорогое удовольствие. Их надо покупать, а для этого придется работать и работать. Вот если бы вы привыкли жить на одной икре и шампанском, то это бы не стоило вам ни гроша.

Назавтра же после первого прочтения книги «Так говорил Заратустра» у меня уже было свое собственное мнение о Ницше. Это был просто слабак, позволивший себе слабость сделаться безумцем, хотя главное в таком деле как раз в том и состоит, чтобы не свихнуться!

Жизнь наполнена подобными событиями, которые являют собой смесь случая и волнующей закономерности!

Если ты отказываешься изучать анатомию, искусство рисунка и перспективы, математические основы эстетики и науку о цвете, то, должен сказать, что это скорее признак лени, чем гениальности.

— Ведь никто — ни вы, ни я, ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую загробную жизнь. Оттого все страшатся смерти, но малодушные дураки обманывают себя перспективами лучезарных садов и сладкого пения кастратов, а сильные — молча перешагивают грань необходимости. Мы — не сильные. Когда мы думаем, что будет после нашей смерти, то представляем себе пустой, холодный и темный погреб. Нет, голубчик, вое это враки: погреб был бы счастливым обманом, радостным утешением. Но представьте себе весь ужас мысли, что совсем, совсем ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду... даже мысли об этом не будет, даже страха не останется! Хотя бы страх! Подумайте!

...эта женщина, как бы ни старалась, не могла укрыться от внимания мужчин: ее пропускали вперед, открывали перед ней дверцу автомобиля, официанты мчались со всех ног, достаточно ей было лишь посмотреть в их сторону, метрдотели в ресторанах предлагали лучший столик, а администраторы в отелях – номера с самым живописным видом из окна.

Его занимали не факты, не судьба человека, сидящего напротив, – все это он уже не раз фотографировал в течение своей жизни, – а сам человек.

– В мире почти не вспоминают о смерти. Уверенность, что мы не умрем, делает нас более уязвимыми. И злыми.

Светляки носились вокруг, блестящие и юркие. «Их личинки, – подумал он, – пожирают живых улиток». Объективная жестокость: светляки, косатки. Миллионы веков почти ничего не изменили.

Возможно, то, что вы говорите – правда. Насилие, любое насилие, превращает того, кто ему подвергся, в вещь, в кусок мяса… Думаю, вы со мной согласитесь.

– Понять – еще не значит одобрить, – проговорил он. – Объяснение – не обезболивание. Боль.

...эта женщина, как бы ни старалась, не могла укрыться от внимания мужчин: ее пропускали вперед, открывали перед ней дверцу автомобиля, официанты мчались со всех ног, достаточно ей было лишь посмотреть в их сторону, метрдотели в ресторанах предлагали лучший столик, а администраторы в отелях – номера с самым живописным видом из окна.

Секундой позже она подняла голову, посмотрела прямо в бинокль, на Коя, глядя через линзы и расстояние ему в глаза. Взгляд был не мимолетный, не пристальный, не любопытный, не безразличный. Это был взгляд настолько спокойного и уверенного в себе существа, что казался неземным. И Кой спросил себя, сколько же поколений женщин должно было смениться, чтобы они научились так смотреть. В это мгновение он страшно смутился, потому что рассматривал ее так пристально, в замешательстве он опустил бинокль и только теперь, глядя на яхту невооруженным глазом, понял: взгляд этот, глубоко проникший в его душу, был случайным,...

А потому, что мне чертовски надоело вставать по утрам в бешенстве, а по вечерам в бешенстве ложиться спать. Я еду, потому что я сужу каждого несчастного язвенника, который мне встречается. Само по себе это меня не так уж волнует. По крайней мере, когда я сужу, я сужу честно, нутром, и знаю, что расплачусь сполна за каждый вынесенный приговор рано или поздно, так или иначе.

Ненависть придавала ему силы, и его напряженные, словно пружина, мускулы готовы были подчиниться единственному приказу: изувечить, разорвать, убить палача, который стоял перед ним в темноте.

— Вы поздно родились, дон Хайме, — сказала она спокойно. — Или же просто не умерли в надлежащий момент.

— Суета на улице не имеет к нам ни малейшего отношения. Пусть ею занимаются политики и чернь.

Нет, храмовницы – тетки злобные, но не дуры!

Чуть не парящий над землей от гордости Пыу сдулся, как проколотый кожаный бурдюк.

– Мне нельзя… Мне нельзя голову в задницу засовывать! – вопил Пыу. – Я – храмовый десятник!

– Я вовсе не то хотел, однако… Не подумавши я…
– Ну это-то как раз для тебя нормально, – немедленно «утешила» его девчонка.
Тощий Черный покаянно повесил голову. Заглядывающий в яму Хадамаха почувствовал, что голова у него кружится все сильнее – нет, сдуреет он скоро от этой компании!
– Уважаемые! – подпуская в голос немножко рыку, рявкнул он сверху. – Я, конечно, извиняюсь… Может, я тут вас напрасно потревожил? Может, вам под этими развалинами нравилось, может, у вас здесь свои дела? Вы только скажите – я плиточки обратно опущу, мне не сложно…

– Не трогай его! – вмешался его седоусый напарник. – Видишь, арестовал уже кого-то. Не слыхал разве, наш Хадамаха аресты завсегда без штанов производит.
– Зачем? – наивно удивился первый стражник.
– Пугает, наверное, – с невозмутимой серьезностью откликнулся седоусый. – Злодеи как его в таком виде узреют, так сразу сдаются!

– Имена? Звания? Цель пребывания в городе?
– Я – Аякчан, это вот Хакмар, – указывая на скуластого, доброжелательно сообщила девчонка. – А это – Донгар, – она кивнула на радостно скалящегося Черного.
Хадамаха отложил писчую палочку и в лучшей манере их тысяцкого уставился девчонке в глаза – как он надеялся, издевательски и иронично. Ну совсем охамели арестанты!
– Донгар, значит? – повторил он. – Может, еще сразу и Кайгал? Великий Черный?
– Ну да, – совершенно невозмутимо кивнула девчонка. – Он – Донгар Кайгал, Великий Черный Шаман. – Она поглядела на тощего хант-мана с явным отвращением и тяжко вздохнула. – Хотя я и сама иногда не верю. Этот вот – черный кузнец, – ткнула она в Хакмара. – Я – Мать-основательница Храма, а ты – наш четвертый, Брат Медведя. А тут у вас мы собираемся разрушить храм Голубого огня. Ты ведь нам поможешь?

– Задолбал, как дятел елку, своей правильностью! – едва не плача, вскинулась Аякчан. – Что вы на меня насели? Вон, он вас ведет, а вы себе идете, даже не спрашиваете – куда? Вот куда ты нас ведешь? Почему не рассказываешь? – накинулась девчонка на Хадамаху.

Вершиной новаторского камлания они считают эту вульгарную песнь Хромого Шамана! Ну, слышал, наверное – «Сивирскую любовь»! – и мастер издевательски пропел:
– Я рисовал тебя палкой на снегу.
Я буду спать с тобой так, как спит тюлень!
Надо же – тюлень! – он раздраженно фыркнул.

...человек тешится чем-либо, пока не пресытится, а потом ему это приедается...

Многие, много знающие, полагают, что другие не знают ничего, и часто в то время, как они думают провести других, замечают, уже по совершении дела, что сами ими проведены. Потому я считаю большим неразумием, когда кто-нибудь без нужды решается пытать силы чужого ума.

Мое дело — жить честно, так, чтобы не в чем было себя упрекнуть, а там пусть говорят что хотят, — господь бог и справедливость за меня вступятся.

Природа людей такова, что они скорее и с удовольствием поверят худому, чем хорошему.

Хорошего человека встречаешь не каждый день.

... типичный продукт своей среды и религиозных идей, неспособный мыслить самостоятельно, но восприимчивый, а потому и весьма чувствительный...

Спрашивайте и получите ответ.

Красотки лицемерят,
Безумен, кто им верит.

Казалось бы, все просто: отвернись, не смотри, не слушай, как он играет на гитаре, прогуляйся по школе - до начала урока еще пятнадцать минут, не сиди в классе.
Но нет. Мы будем сидеть, мы будем смотреть, мы будем страдать, мы будем глотать слезы, мы будем истязать себя. Правильно говорят: "Вы, девушки, любите страдать".
Не знаю. Только пусть держится, пусть не плачет при нем. Мне кажется, это самое ужасное, что можно сделать на глазах у бывшего парня.

Профессия должна быть серьезной, а парень должен быть любимым.

Чтобы чего-то стоить, нужно трудиться.
Это старо как мир, но до сих пор актуально.

Я не верю в случайности. Это обычное самовнушение.
Во что люди верят, то и сбывается. Они заранее настраивают себя на хорошее, сознательно ищут позитивные знаки в окружающих вещах, живут в приятном любовном предчувствии, как весной. В таком настроении очень легко влюбиться в симпатичного парня или девушку, даже если он или она немного недотягивают до идеала.
Только эта магия проходит со временем, и люди понимают, что не все идет так, как им хочется, а свою любовь они просто придумали себе, потому что очень хотели ее испытать.

Если задуматься, сколько времени мы тратим на общение, километровые переписки "Вконтакте", споры в IQO, "спокойные ночи" по эсэмэс и выяснение отношений с не теми людьми, то становится страшно и грустно.

– В сказках много смысла.
– Например? Какой смысл у сказки про колобка?
– Очень простой. Понты – это все естественно и нормально, если в меру. В разумных пределах. Колобок не знал об этом и выпендривался перед каждым встречным, а в итоге – стал ужином лисы. Глупо пытаться быть лучше и круче, чем ты есть на самом деле, – все равно раскусят рано или поздно. А если не можешь не понтоваться, то будь бдителен и чаще смотри по сторонам, чтобы не быть внезапно скушанным более хитрым и понтовым оппонентом. Все просто.

– А ты рассчитывал, что мы дождемся Снежную Королеву, расскажем ей, как ее личный Советник тринадцать Дней держал здесь в подземелье Рыжий огонь, готовясь захватить ее в плен, а власть Храма и Голубого огня свергнуть? Королева будет долго нас благодарить, уравняет черных шаманов в правах с белыми, Хакмара вернет в родные горы, отречется в пользу Аякчан от Ледяного трона, а меня сделает капитаном храмовой команды? – не отрывая глаз от стен города, ровным голосом спросил Хадамаха.

– Интерес-сно, чем это ты будешь сопротивляться, если я из тебя вес-сь Огонь вытяну? – прошипела девчонка, жадно сглатывая, как голодающий, вдруг завидевший вожделенную пищу.
– Никто не может вытянуть Огонь из человека, – невольно пятясь, неуверенно возразила жрица.
– А я могу. Показываю… – и Аякчан прыгнула вперед.
Рыча, как оголодавший медведь, девчонка впечатала обе ладони жрице в лоб – и Хадамаха увидел невозможное! Тонкие струйки Голубого пламени потянулись из тела настоятельницы, обвили руки Аякчан и медленно поползли вверх, к голове девчонки.
– Не надо! Не забирай! У меня… мало… – беспомощно дергаясь под навалившейся на нее девчонкой, простонала настоятельница.
– Мало, – согласно прошипела Аякчан, и глаза ее вновь стали треугольными и сверкающими. – Как раз чтоб улететь, если тут совсем худо станет. На это ведь рассчитывала, верно?

Заслышав шорох за спиной, Содани крутанулся снова…
Из шкафчика у стены, в котором и заяц бы не поместился, на него выпадал медведь! В штанах с разрезами по бокам – из них торчали клочья жесткой черной шерсти – и на завязочках!
Содани стремительно отпрыгнул назад и тут же остановился, расплывшись в дурацкой улыбке.
– Шаманский, что ли? – пробормотал он, склоняя голову к плечу и разглядывая вставшего на дыбы медведя без всякого страха.
– Какой? – растерянно переспросил Хакмар.
– Ну, шаманы, которые людей по Ночам развлекают – их, наверное, мишка? – засмеялся Содани. – Хоро-оший мишка – ходит в штанишках. До-обрый, дрессированный.
Медведь от неожиданности рухнул обратно на четвереньки и попятился. А вот сейчас Донгар как из другого мира палец высунет… А Содани его в этом мире как за язык схватит… Проклятые штаны – одна морока от них! За дрессированного приняли!

– И… десять! – отвешивая по вздрагивающей щуплой спине последний удар, храмовый палач свернул кнут и ухмыльнулся. – Говорил же, понравилось тебе у меня – возвращаешься часто. Что, не так сладко на храмовой службе, как думал, а, десятник?

Женщины много чего чувствуют. И знают, что эти чувства не переживут ситуаций, их породивших. Или ситуаций, порождённых ими.