Разумеется, чёрт в убытке не будет.

Что может быть нелепее? Да можно ли оправдаться в том, что ты перестал нравиться?

Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на пятьдесят.

В Париже можно встретить хорошо одетых людей, в провинции попадаются люди с характером.

И у меня бывали в жизни минутки, за которыми по часам не угонишься.

Истинная страсть эгоистична.

Люди всегда видят лишь то, что хотят видеть.

Ксения Беленкова "Все сюрпризы осени"

Я не выхожу на улицу без плеера. Иногда мне кажется, что я забываю, как звучит наш район и город. В такие моменты невольно думаешь, что упускаешь что-то важное, не слышишь необходимых слов, не замечаешь удачные возможности, которые могли изменить жизнь в лучшую сторону, да и вообще - возможно, проходишь мимо случайных знакомств, которые совершенно не случайно могли бы сделать кого-то счастливым.

Эта снежинка,замершая на окне,походила на Вадима - красивая,холодная и далекая. Вроде бы совсем рядом - протянешь руку,и можно дотронуться,но мешает стекло.

– Вы что, не понимаете? – очень спокойно поинтересовался Хадамаха. – Войну он развязать хочет – Рыжий огонь против Голубого. А вы у него вроде главного оружия.

– Одну я не знаю, а вторую, толстую, – тоже не жалко, – вдруг влезла Аякчан. – Правда-правда, – поймав устремленные со всех сторон взгляды, закивала девчонка.

– Мало что предательница, еще и дура! – бешено прохрипела Кыыс.

— А почему же писателям не удаётся строить личные отношения?
— А мы всегда можем придумать отношения получше. И придуманные удовлетворяют нас гораздо больше, чем реальные.
...Когда мы — мёртвые — пробуждаемся, загвоздка не столько в том, что вдруг обнаруживается: по-настоящему мы и не жили никогда. А в том, что больше не можем писать. Творишь из-за того, чего тебе недостаёт. Не из-за того, чем обладаешь.

...Большая часть того, что я знаю, получена "из вон тех странных прямоугольных штучек с картонными обложками", которыми уставлены полки в этой комнате...

- Я не умею быть Мессией.
- И что с того? Неделю назад мы не умели тесать камни, а погляди на нас теперь. Как только поймешь, что делаешь, все станет легче.

— Ведь никто — ни вы, ни я, ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую загробную жизнь. Оттого все страшатся смерти, но малодушные дураки обманывают себя перспективами лучезарных садов и сладкого пения кастратов, а сильные — молча перешагивают грань необходимости. Мы — не сильные. Когда мы думаем, что будет после нашей смерти, то представляем себе пустой, холодный и темный погреб. Нет, голубчик, вое это враки: погреб был бы счастливым обманом, радостным утешением. Но представьте себе весь ужас мысли, что совсем, совсем ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду... даже мысли об этом не будет, даже страха не останется! Хотя бы страх! Подумайте!

Секундой позже она подняла голову, посмотрела прямо в бинокль, на Коя, глядя через линзы и расстояние ему в глаза. Взгляд был не мимолетный, не пристальный, не любопытный, не безразличный. Это был взгляд настолько спокойного и уверенного в себе существа, что казался неземным. И Кой спросил себя, сколько же поколений женщин должно было смениться, чтобы они научились так смотреть. В это мгновение он страшно смутился, потому что рассматривал ее так пристально, в замешательстве он опустил бинокль и только теперь, глядя на яхту невооруженным глазом, понял: взгляд этот, глубоко проникший в его душу, был случайным,...

Ненависть придавала ему силы, и его напряженные, словно пружина, мускулы готовы были подчиниться единственному приказу: изувечить, разорвать, убить палача, который стоял перед ним в темноте.

— Вы поздно родились, дон Хайме, — сказала она спокойно. — Или же просто не умерли в надлежащий момент.

— Суета на улице не имеет к нам ни малейшего отношения. Пусть ею занимаются политики и чернь.

Нет, храмовницы – тетки злобные, но не дуры!

Чуть не парящий над землей от гордости Пыу сдулся, как проколотый кожаный бурдюк.

– Мне нельзя… Мне нельзя голову в задницу засовывать! – вопил Пыу. – Я – храмовый десятник!

– Я вовсе не то хотел, однако… Не подумавши я…
– Ну это-то как раз для тебя нормально, – немедленно «утешила» его девчонка.
Тощий Черный покаянно повесил голову. Заглядывающий в яму Хадамаха почувствовал, что голова у него кружится все сильнее – нет, сдуреет он скоро от этой компании!
– Уважаемые! – подпуская в голос немножко рыку, рявкнул он сверху. – Я, конечно, извиняюсь… Может, я тут вас напрасно потревожил? Может, вам под этими развалинами нравилось, может, у вас здесь свои дела? Вы только скажите – я плиточки обратно опущу, мне не сложно…

– Не трогай его! – вмешался его седоусый напарник. – Видишь, арестовал уже кого-то. Не слыхал разве, наш Хадамаха аресты завсегда без штанов производит.
– Зачем? – наивно удивился первый стражник.
– Пугает, наверное, – с невозмутимой серьезностью откликнулся седоусый. – Злодеи как его в таком виде узреют, так сразу сдаются!

– Имена? Звания? Цель пребывания в городе?
– Я – Аякчан, это вот Хакмар, – указывая на скуластого, доброжелательно сообщила девчонка. – А это – Донгар, – она кивнула на радостно скалящегося Черного.
Хадамаха отложил писчую палочку и в лучшей манере их тысяцкого уставился девчонке в глаза – как он надеялся, издевательски и иронично. Ну совсем охамели арестанты!
– Донгар, значит? – повторил он. – Может, еще сразу и Кайгал? Великий Черный?
– Ну да, – совершенно невозмутимо кивнула девчонка. – Он – Донгар Кайгал, Великий Черный Шаман. – Она поглядела на тощего хант-мана с явным отвращением и тяжко вздохнула. – Хотя я и сама иногда не верю. Этот вот – черный кузнец, – ткнула она в Хакмара. – Я – Мать-основательница Храма, а ты – наш четвертый, Брат Медведя. А тут у вас мы собираемся разрушить храм Голубого огня. Ты ведь нам поможешь?

– Задолбал, как дятел елку, своей правильностью! – едва не плача, вскинулась Аякчан. – Что вы на меня насели? Вон, он вас ведет, а вы себе идете, даже не спрашиваете – куда? Вот куда ты нас ведешь? Почему не рассказываешь? – накинулась девчонка на Хадамаху.

Вершиной новаторского камлания они считают эту вульгарную песнь Хромого Шамана! Ну, слышал, наверное – «Сивирскую любовь»! – и мастер издевательски пропел:
– Я рисовал тебя палкой на снегу.
Я буду спать с тобой так, как спит тюлень!
Надо же – тюлень! – он раздраженно фыркнул.