Рассказываем о книге искусствоведа Кирилла Светлякова, посвященной смыслам отечественного искусства
«Видение отроку Варфоломею», Михаил Нестеров
Все чаще мы слышим о «культурном коде» — незримом шифре, который передается из поколения в поколение. Это набор стереотипных образов и характеристик, которые определяют национальный характер и психологию народа. Носителями этого кода становятся произведения искусства — литературные, живописные, музыкальные: джаз и «Моби Дик» говорят об Америке, «Марсельеза» и «Собор Парижской Богоматери» — о Франции. Но в чем заключается код русской культуры? Почему европейское искусство воспевает телесное и индивидуальное, а русское устремлено к духовному и соборному? Почему страдание для русского человека порой кажется подлиннее радости? И что означает для него быть «цельной личностью»?
На эти сложные вопросы ищет ответы искусствовед Кирилл Светляков в книге «Русское искусство. Культурные коды». Его исследование — не просто экскурс в историю живописи, а попытка декодировать внутренний язык отечественной культуры и показать, как наши главные ценности зашифрованы в образах, создаваемых на протяжении многих столетий.
«В своей книге Кирилл Светляков не просто объясняет значения картин — через них он говорит о вещах, которые нас задевают до сих пор: о власти, свободе, страхах, о том, почему мы такие, какие есть. На примере шедевров Васнецова, Шишкина, Репина, Сурикова, Петрова-Водкина и других мастеров раскрываются важнейшие черты национального характера — сила, сострадание, глубокая внутренняя жизнь, любовь к земле и верность своей культуре. „Боярыня Морозова“, „Явление Христа народу“, „Не ждали“, „Бурлаки на Волге“ — эти и другие картины, известные нам с детства, становятся поводом для честного разговора о том, почему русский человек ощущает мир именно так. „Русское искусство. Культурные коды“ не только расширяет кругозор, а действительно втягивает в разговор — и с прошлым, и друг с другом».
Мария Потапкина, ведущий редактор группы искусства и истории
Знакомы ли вам хрестоматийные произведения русской классики — «Утро стрелецкой казни» и «Боярыня Морозова» Василия Сурикова, опера «Хованщина» Модеста Мусоргского, книги Павла Мельникова? Их объединяет исторический сюжет, а конкретнее — тема старообрядчества. Кирилл Светляков утверждает, что церковный раскол XVII века стал ключевым событием, сформировавшим в национальном сознании модель «двоемирия»: разделения на мир «ложный» (официальный) и «истинный» (внутренний). Эта оппозиция породила и другие устойчивые пары: «официальная церковь — народная вера», «модернизаторы — архаизаторы».
«В сознании людей уже сформировалась устойчивая модель двоемирия и стереотип о том, что за фальшивым, иллюзорным миром всегда скрывается другой — подлинный. <...> Модель двоемирия позволяла людям сохранять внутреннюю свободу независимо от обстоятельств как личных, так и политических».
«Русское искусство. Культурные коды»
Интерес к трагическому и жертвенному пути старообрядцев объединял многих мастеров: от Ильи Репина и Василия Перова до Апполинария Васнецова. Их привлекала непоколебимая преданность идеалам, которая проецировалась на современность: чем боярыня Морозова не прообраз женщин-революционерок, таких как Софья Перовская?
В начале XX века искусство старообрядцев — иконы, рукописи, миниатюры — стало объектом изучения и источником вдохновения для представителей неорусского стиля. Стремясь к обновлению, художники искали опору не в академических образцах, а в аутентичном, «примитивном» наследии. Михаил Нестеров, впечатленный книгами Печерского, путешествиями по Русскому Северу, создал целый «роман в картинах», посвященный старообрядцам, органично вписав их фигуры и скиты в ландшафт.
Взгляните на «Мадонну» Леонардо да Винчи и на «Одигитрию» Дионисия — и вы сразу почувствуете разницу в отношении художников к образу. Европейские мастера Возрождения оставляли на картинах отпечаток своей личности, создавая индивидуальные, чувственные, почти осязаемые (иногда даже натуралистичные или эротичные) образы. А вот русские иконописцы видели себя скорее проводниками, посредниками между мирами. Они не стремились к самовыражению, а следовали канону. Поэтому если Дева Мария у католиков — живой, чувственный человек, то в православной иконе перед нами скорее сама идея — воплощение жертвенности и печали.
Отрицание ярких образов, возможно, и есть особенность русской живописи. Не случайно мировыми феноменами стали наша иконопись и авангард, уводящие от конкретного образа в сторону чистой мысли:
«Кроме эмоций есть ощущения, есть чувства, и чувственный мир европейского искусства при всем разнообразии очень ограничен».
«Русское искусство. Культурные коды»
Кирилл Светляков находит здесь еще одно важное отличие. Европейская (особенно католическая) традиция часто говорит о триумфе смерти, в то время как православная — о торжестве жизни. Если на иконах и появляются образы ада или демонов, они бледны, побеждены божественным светом и не вызывают ни страха, ни интереса. Сравните это с кошмарами Иеронима Босха или чудовищами у художников XX века! Нам вспоминаются лишь «Демоны» Михаила Врубеля, — но они не страшные, а трагичные, одинокие и сломленные:
«Православная художественная культура не занималась произведением страхов, и потому в ней трудно выявить концепцию дьявола и в целом концепцию зла».
«Русское искусство. Культурные коды»
Что удивительно, эта многовековая традиция работы с образом и почитания икон прорастает в самой неожиданной почве. Автор книги видит ее, например, в повести Владимира Железникова «Чучело» и ее знаменитой экранизации Ролана Быкова.
Независимо от воли авторов и доминирующей советской идеологии там явно проступает христианская идея. Чучело — символ языческой жертвы — сгорает. Языческий идол — статуя спящего мальчика, в которой Лена Бессольцева видит одноклассника Диму, — разваливается. А вот образ девочки Лены, как олицетворение искупительной жертвы, — остается, словно лик на иконе. Культурный код сработал!
Попробуйте с ходу назвать знаменитую русскую картину в жанре ню? Не учебный академический этюд с натуры, а работу, где обнаженное тело — это красота, чувственность, восторг? Сложно, правда? И эта заминка возникает неспроста.
Все дело в корнях искусства. Западное выросло из античного Рима, где обнаженное тело было эталоном гармонии и силы. Да и религия там смотрела на него иначе: учение о филиокве как бы «очеловечивало» божественное, делало Христа ближе. Отсюда и такие натуралистичные, почти шокирующие образы, как «Мертвый Христос» Андреа Мантеньи или «Мертвый Христос в гробу» Ганса Гольбейна Младшего. В русской же культуре тело было скорее знаком греха или страдания, но никогда не становилось объектом поклонения или любования.
Отличный пример такого столкновения взглядов — история с картиной Генриха Семирадского «Фрина на празднике Посейдона». Художник, вскормленный европейской культурой и итальянской школой, выставил свое полотно в Петербурге. Образованная публика, воспитанная на образцах античной культуры, приняла его хорошо. Но «передвижники» буквально атаковали картину. Их возмутило не только нагое тело в центре сюжета и композиции, но и факт того, что Александр III купил «Фрину» как первый экспонат для будущего музея русского искусства. Для художников-демократов «утверждение культа красоты и «чистого искусства» на официальном уровне казалось более чем сомнительным.
Дворяне и крестьяне — два основных, но абсолютно противоположных сословия, одно из которых безоговорочно подчинило себе другое. Взгляните на господ: одеваются по-европейски, говорят на иностранных языках. Они могут соблюдать церковные обряды, но при этом всей душой верить в идеалы Просвещения. А теперь — на крестьян: в основной массе они были безграмотны, их мировоззрение основывалось на православии и устных преданиях. Они и не думали о себе как о едином народе или нации и куда чаще идентифицировали себя с регионом, в котором жили. И миры дворян и крестьян почти не пересекались. Особенно остро эту пропасть чувствовали иностранцы. Вот как резко писал маркиз де Кюстин в книге «Россия в 1839 году»:
«Различия между людьми в этой стране столь резки, что кажется, будто у крепостного свое Отечество, у барина — свое. Государство здесь внутренне расколото, и единство его лишь внешнее... Мне не раз говорили, что в один прекрасный день он (народ) перережет всех безбородых от края до края империи».
Отлично эту невидимую, но прочную границу между мирами показал художник Григорий Мясоедов в своей, казалось бы, спокойной и бесконфликтной картине «Земство обедает». С первого взгляда кажется, что эти бедные мужики с краю — просто просители, пришедшие за подачкой. Ан нет! Они такие же члены земства. Но пока их более знатные коллеги обедают внутри, они скромно перекусывают на улице. И дело тут не в том, что их не пустили. Скорее они сами предпочитают трапезничать отдельно, своим кругом, ведь им сложно найти общий язык с «образованными людьми». Вот эту непреодолимую дистанцию, демонстрирующую раскол общества, тонко уловил Мясоедов..
Пока в Западной Европе историческая живопись теряла популярность, в России, наоборот, переживала настоящий расцвет. И если на Западе упадок этого жанра связывали с ослаблением монархической власти, то у нас в, казалось бы, схожих условиях все происходило иначе.
Возможно, потому что индивидуализм, свойственный европейскому духу, никогда не был близок русской культуре. Напротив, его считали пагубным, ведущим к эгоизму и разобщению. Именно этим отчасти объясняется популярность «хоровых картин», созданных для широкого публичного показа. Они отражали не только личный взгляд художника, но и коллективный опыт, общую память или боль. Такие полотна нередко становились поводом для общественных дискуссий, доходящих порой до скандалов.
Именно это произошло с картиной Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван»: художника обвиняли и в исторической недостоверности, и в искажении фактов, и даже в том, что произведение провоцирует насилие.
Как пишет Кирилл Светляков, мотив сыноубийства утвердился в русской культуре как глубокая травма — и на то есть исторические, религиозные и историософские причины. Здесь и «случайная» гибель Дмитрия, оборвавшая династию Рюриковичей, и казнь царевича Алексея Петром I, и трагическая участь семьи Романовых, включая юного Алексея, и сложные судьбы сыновей Иосифа Сталина. Каждая из этих историй вплеталась в общий миф о покаянии, очищении и начале с чистого листа.
Узнать больше о смыслах русского искусства и культурных кодах вы сможете из книги Кирилла Светлякова. В интернет-магазине «Читай-город» на нее действует скидка 25% по промокоду ЖУРНАЛ. Подробные условия смотрите в разделе «Акции».