Записки о революции. Крушение Российской империи глазами очевидца

Хроника революции и Гражданской войны, записанная по горячим следам сподвижником Льва Толстого.

Иван Наживин — бытописатель русской деревни, сподвижник и корреспондент Льва Толстого, один из последних гостей Ясной Поляны. С первых дней Февральской революции и до эвакуации из Новороссийска он вел дневник, записывая происходящее по горячим следам, прежде чем события успевали превратиться в историю, а живые люди — в героев и злодеев готового политического мифа.

Москва и провинция, редакции и деревенские сходы, первые выборы и слухи о большевиках, Осваг и белый тыл — Наживин наблюдает, как рушится привычный мир, и сам меняется вместе с ним. Он голосует наобум, спорит, ошибается, бежит на белый Юг и там приходит в отчаяние уже от тех, кого считал своими.

После выхода книги в 1921 году эмиграция объявила автора «бунтующим обывателем», а советская критика — кулаком и черносотенцем. Красные цитировали его против белых, белые не простили ему беспощадного взгляда на собственный лагерь. Сегодня эта книга ценна именно своей неудобной честностью: перед нами не позднейшее осмысление революции, а свидетельство человека, которого история застала врасплох и который успел записать растерянность, страх и ярость современников прежде, чем прошлое сложилось в стройную версию.

Издание сопровождает развернутая вступительная статья о жизни и творческом пути Ивана Наживина, его отношениях с Львом Толстым, историческом контексте дневника и причинах, по которым книга оказалась неудобной и для красных, и для белых.

Сподвижник Толстого, бытописатель русской деревни, Иван Наживин вел дневник с первых дней Февраля до бегства из Новороссийска — и в 1921 году издал его в Вене. Книга оскорбила всех: эмиграция объявила автора "бунтующим обывателем", Москва — черносотенцем, и оба лагеря при этом растащили ее на цитаты против друг друга. Революция, записанная по горячим следам человеком, который не знал, чем все кончится, — и не умел промолчать.

Здесь революция показана не из Смольного и не из Зимнего, а оттуда, где жило ее большинство: из деревни, где мужики прицениваются к барской земле, из уездных городков, где никто не может отличить одну партию от другой, из московских редакций, где вчерашние социалисты со стыдом вспоминают царские порядки. Сам автор мечется вместе со всеми — голосует наобум, спорит до хрипоты, бежит на белый Юг и там, среди спекулянтов и раненых офицеров, приходит в отчаяние уже от белых. Хроника четырех лет, в которой узнается не учебник истории, а живая растерянность людей, на которых история свалилась без предупреждения.