Рейтинги
Роман Эдуарда Веркина «Остров Сахалин» с самого появления разделил читателей на два лагеря. Одни назвали его «беспросветной чернухой» и, проводя очевидные параллели с одноименной документальной книгой великого русского классика, возмущались: «Зомби и Чехов несовместимы!». Другие — и среди них ведущие литературные критики — объявили «Остров Сахалин» «редкой книгой» и «главным событием в русской литературе 2018 года».
-15% Остров Сахалин 979 ₽
Отчего такая полярность оценок? Чем книга, действие которой разворачивается в постапокалиптическом мире (где и физическая, и политическая карта уродливо перекроены, а остров превратился в гигантскую тюрьму) заслужила звания одного из лучших романов года и попала в шорт-листы престижных литературных премий?
Вот пять причин, почему мы настоятельно рекомендуем вам почитать эту книгу.
Разговор о будущем, которое меняет настоящее
Главная героиня романа — девушка Сирень, футуролог. В мире, где о будущем стараются не думать (выживание важнее), она пытается разглядеть его ростки — в настоящем. Следуя за своим учителем, профессором Одой, девушка усваивает парадоксальную идею: «Будущее способно воздействовать на прошлое».
Эта мысль пугает. Грядущее прорастает сквозь радиоактивный пепел и гниющие трупы, звучит в треске счетчиков Гейгера и человеческом отчаянии. Задача футуролога в «точке бифуркации» — услышать его голос и попытаться переписать негативные сценарии.
Сирень заново доказывает простую вещь: будущее возможно. Не как обещание власти, или супертехнология, а как внутренняя установка: надо возродить в человеке человека. Заново научиться любить, сострадать, видеть красоту, верить.
Пройдя все круги ада, справившись с лучевой болезнью и получив возможность посмотреть на мир другими глазами (в прямом и переносном смыслах), девушка превращает свой исследовательский труд в сборник рассказов. В этом действии — тень вечного спора между учеными и писателями, научным и художественным познанием мира.
Казалось бы, книга, где электростанции работают на трупах, а каторжники едят прессованную землю, обречена на тотальный пессимизм. Но Веркин сохраняет главное — веру в человека. Оставляет щелочку, куда проникает луч надежды. Для Артема, одного из последних русских, этот луч — Сирень: «Когда я вижу ее, я начинаю верить, что будущее есть». Для нее надежда — сохраненная человечность, возможность продолжать род, любить, творить. А для человечества — то, о чем говорил патэрэн Павел (священник): в сердцах и в рение («звездной меди», металле прошлого и будущего, таинственном, невероятно ценном и опасном ресурсе, добываемом только на Сахалине).
Это не наивный оптимизм, а способность увидеть ростки жизни там, где другие замечают только руины. Понять, что тьма может быть не только концом, а паузой перед новым циклом:
«Нам кажется, что это конец! Но это начало! Колыбель! Мир пал, чтобы возродиться из пепла <...> Да, мы погрузились во тьму, но это другая тьма! Живая тьма, тьма в ожидании света! Мы находимся в точке ноль, вот-вот вспыхнет сверхновая...»
«Остров Сахалин»
Эпилог романа отзывается библейским «новым небом и новой землей». Мир погружается во тьму, но из нее рождаются время и пространство: через сорок семь лет внук Сирени изобретет двигатель, способный лететь вдоль нитей Хогбена (связывают небо и землю, прошлое и будущее) — и начать новый цикл человеческой цивилизации.
Остров: четыре пространства в одном
Автор накладывает друг на друга реальную географию, историю, миф и метафизику.
Маршрут Сирени и Артема прописан с документальной точностью: Итуруп, Монерон, Холмск, Углегорск, Поронайск... Но точки на карте превращаются в этапы судьбы. Путь ощущается физически — расстояния, переправы, остановки. Кажется, ужас привязан к конкретному месту. Но в художественной литературе через частное всегда проглядывает всеобщее.
о. Сахалин
Сахалин исторически — место ссылки. Каторга — то, что сахалинцы впитали генетически. Здесь прошлое не уходит, а становится инструментом давления. Не просто «здесь плохо», а «здесь устроено так, чтобы становилось только хуже». И путешествие по карте превращается в движение по кругам социального ада, выход из которого кажется либо невозможным, либо морально сомнительным.
-15% Остров Сахалин 749 ₽
Для японцев (в романе Сахалин — часть Японии) остров — пространство страшной сказки, «за тридевять земель». Отправить туда — значит, сапоги износить, с чудовищами сразиться, быть убитым и воскрешенным. Или просто убитым. Как говорил священник Павел, «Вы не вернетесь. Как и не повернете вспять».
«Сахалин — это страх. Мы боимся. Боимся зимы — потому что холодно, боимся лета — потому что жарко, боимся землетрясений, беглых каторжников, сумасшедших боимся».
«Остров Сахалин»
Это гетеротопия — пространство, где время течет по-особому и действуют свои законы. Все, что видят герои, умещается в одном слове — каторга.
«Каторга, — ответил префект. — Разумеется, каторга в широком смысле <...> Это все, что вы видите вокруг».
«Остров Сахалин»
Каторга — не просто вид наказания. Это логика мира, в котором человек всем обязан, всегда виноват и ничего не стоит. Каторга не исправляет преступника — она одинаково развращает всех: и заключенных, и надзирателей. Она возрождает рабство (чего стоит обычай «мордования негра» — кровавый спектакль, полный ужаса) и расизм. В таких условиях мертвые ценятся больше живые: их тела идут на мыло или топливо для электростанций.
На Карафуто время перестает быть потоком и превращается в вязкую среду — без перспективы, без надежды. Если в обычной жизни оно приносит перемены, то здесь оно — становится врагом, ускоряющим физический, духовный и моральный износ человека.
«Если в Японии оно подталкивает тебя в спину, то здесь оно словно обволакивает, впитывается в кости и мясо, производит медленное и разрушительное действие».
«Остров Сахалин»
Потому на острове нет детей — как буквального и метафорического «завтра». Людям нет смысла строить или бороться — только контролировать, наказывать и утилизировать. Безнадежность здесь не от голода, а от того, что незачем жить.
«Инферно» (Карта ада), Сандро Боттичелли
«Оставь надежду, всяк сюда входящий»: география ада
Сахалин — место для изгнанных, больных телом и душой, убийц, растлителей, извращенцев. Это инфэруно — отражение дантовского ада, созданное не Богом — Деусом, а людьми.
«Тут много чего есть, — ответил Артем. — Циркачи, художники, предсказатели погоды, продавцы лунных кратеров, китайские костоправы, фотографы, картографы, библиографы, но гораздо больше тут нет. Нет рыбы, нет птиц, нет жратвы, нет чистой воды, нет салфеток, нет аспирина, нет табуреток, нет бумаги, нет газет, нет бензина, нет лопат, нет матрасов».
«Остров Сахалин»
Как Данте, Сирень путешествует девять дней вместе с проводником Артемом. Она последовательно погружается во все более ужасные проявления человеческой жестокости, пробираясь из беспросветной тьмы к свету. Каждая локация, которую она посещает, добавляет новые картины ужаса и приближает героиню к пониманию природы человека и мира, убеждаясь, что они больны и без глобальных перемен будущее невозможно.
Условия жизни на острове — адские: вода ржавая и непригодная для питья — в ней полно червей, которые, попадая в человека, пожирают его изнутри. Природа уничтожена. Зелени не видно, «лишь кое-где из-под сажи и ржавчины проглядывает трава, которая выглядит здесь чужеродной».
«...из каждой норы и каждой щели ад смотрел на меня».
«Остров Сахалин»
Путешествуя от точки к точке, герои проходят через лимб (карантинная зона), видят похоть и насилие, людоедство и зверства каторжных, встречают безумцев, еретиков, обманщиков и убийц. Страшно то, что того, кого Сирень любила, она так и не смогла вывести из этого ада... Но вынесла надежду, веру — и будущее.
Сахалинские каторжники, прикованные к тачкам
«Остров Сахалин» как гипержанр
Читаешь роман — и кажется, будто Достоевский, Чехов и братья Стругацкие сели играть в жуткую компьютерную игру, пережидая ядерную зиму.
В одном тексте Веркин совмещает несовместимое: постапокалипсис, антиутопию, зомби-триллер, приключения, роман взросления, философскую фантастику, историю любви, роман-путешествие.
Для многих авторов подобный жанровый микс — просто прием: взять социальную прозу, добавить фантастики для внимания и немного триллера для динамики. Для Веркина же это — особый способ восприятия реальности. А в романе она — с приставкой «гипер-»: страх на физиологическом уровне, отчаяние до безумия, отвращение до тошноты и безысходность, не позволяющая дышать. Многожанровость работает как оптика: поворачиваешь линзу — и видишь новый слой того же ужаса, но под другим углом.
-15% Остров Сахалин 999 ₽
Книга постоянно обманывает ожидания читателя. Ждешь от антиутопии социального прогноза — а она становится психологической прозой. От приключений — экшена — а он оборачивается духовным испытанием. От постапокалипсиса «выживания» — а вам предлагают уничтожение как лучший вариант будущего.
Более того, «Остров Сахалин» можно назвать путеводителем по антиутопиям. Тут и природные катаклизмы (землетрясения, извержения, кислотные дожди), и вирус «мобильного бешенства» и ядерная катастрофа. А следом — социальный ад: жизнь на острове превращается в ожившие полотна Босха, Гойи, Блейка.
«Это Сахалин. <...> Здесь возможно все. <...> Вам лучше подготовиться — в пути вы увидите много чего, и японцы, ползающие по земле как ящерицы, не будут самым поразительным».
«Остров Сахалин»
Веркин напоминает: когда технологическое развитие опережает нравственное — планетарная катастрофа неизбежна.
Встреча Чехова с зомби-апокалипсисом
«Остров Сахалин» Веркина — пример филологического романа, где чужие тексты становятся частью структуры. Писатель вступает в диалог с Чеховым, и это не игра в «пасхалки». Параллель с классиком здесь — способ сказать: то, что мы считали историей, может погубить наше будущее.
Оба произведения — путевые заметки. И Чехов, и героиня Веркина Сирень путешествуют по Сахалину, собирают материал о жизни и нравах, имеют доступ в закрытые места (тюрьмы). Но если у Чехова это спокойное познавательно путешествие, то у Веркина — гонка со смертью. Бедствия подстерегают на каждом шагу: ханы, беглые преступники, люди, зараженные «мобильным бешенством» (зомби), военные, «санирующие» остров напалмом и ядерными бомбами.
Книги объединяет и тема каторги. Ее бессмысленность лишает заключенных надежды и права на искупление. Префект японской администрации, как и русский генерал у Чехова, мечтает сбежать с острова: «Отсюда все бегут — и каторжные, и поселенцы, и чиновники». И это неудивительно: система, выстроенная на Сахалине, — не про порядок и безопасность, она унижает абсолютно всех, просто разными способами.
А. П. Чехов перед отъездом на Сахалин
Оба писателя показывают, как островная изоляция рождает жестокий абсурд. Веркин доводит эту мысль до гротеска и задает вопросы: может ли человечество существовать, имея такой «тюремный остров»? Как то, что там происходит (убийства, издевательства, грабежи, эксперименты над людьми), укладывается в понимание человеческого? И не ведет ли этот «этический резонанс» к неизбежной катастрофе?
Атмосфера безнадежности едина: суровый климат, невзрачная природа, отчаявшиеся люди.. У чехова — нехватка женщин, у Веркина — полное отсутствие детей и будущего. «Карафуто ест людей» — эта фраза становится жутким лейтмотивом, подводящим итог наблюдениям Чехова о том, как остров ломает человеческую судьбу и личность.
Но если Чехов описывал «пред-апокалипсис» (реальность до катастрофы, уже несущую ее зародыши), то Веркин переносит действие «пост-апокалипсиса», где время остановилось, а вера в будущее — умерла.
«Остров Сахалин» — тяжелая книга. Ее не читают на ночь, чтобы лучше спалось, или в метро, чтоб веселее шла дорога. Она требует времени, сосредоточенности и готовности встретиться с тем, от чего обычно отворачиваются. Утрата духовности, моральная деградация, гибель мира... И вечные любовь, надежда и вера, которые способны возродить человечество.
