Рейтинги
«Как будто Азия надоела, и все больше запрос на веселое и очаровательное зло», — пишет в своем посте руководитель книжных проектов Юлия Селиванова. Надоела ли Азия — вопрос спорный, но то, что «очаровательное зло» в тренде, мы знаем не понаслышке благодаря голосованию читателей нашего Журнала, в котором и любимым героем, и любимым злодеем стал... Воланд!
В последнее время злодеи действительно все чаще и чаще покоряют сердца публики. Мы решили разобраться, в чем причина такой любви.
Перенимание функций добра
Иногда граница между протагонистом и антагонистом сильно размывается. Все чаще появляются персонажи, которые формально находятся на стороне зла, но выполняют функции добра. И тут, конечно, нельзя не вспомнить цитату Мефистофеля, которую повторяет Воланд в «Мастере и Маргарите»: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
Такой герой может нарушать правила, действовать жестоко или цинично, но при этом защищать, спасать, восстанавливать справедливость.
Кадр из сериала «Уэнсдей», 2025
Похожим образом работает Уэнсдей Аддамс. Ее холодность, мрачность и демонстративное пренебрежение нормами не мешают ей выступать на стороне справедливости и даже добра. Просто делает она это без привычной «светлой» улыбки на лице, но с сарказмом и полным нежеланием кому-то нравиться.
Такие персонажи не стремятся быть «хорошими», но берут на себя те задачи, которые традиционно принадлежали протагонистам. Они защищают, вмешиваются, действуют часто там, где классическое добро оказывается слишком осторожным или связанным правилами.
Внутренняя свобода и встреча с собственной тенью
Поступки положительных героев продиктованы нормами общественной морали, представлениями о благородстве и доброте. А чтобы персонаж действительно получился хорошим, его создатели нередко убирают все то, что может запятнать образ. И вот на свет появляется очередной «рыцарь без страха и упрека»: прекрасный и безликий.
Григорий Печорин очаровал княжну Мери только для того, чтобы потешить свое самолюбие и избавиться от скуки. Кадр из сериала «Герой нашего времени», 2006
При этом отрицательные герои тоже должны быть интересны читателям. И авторам приходится решать эту задачу, наделяя персонажа рядом привлекательных черт: Воланд справедлив, Печорин умен и даже сказочная Баба Яга независима, а иногда даже обаятельна. В итоге получается заманчивый образ человека (или существа), который живет по своим правилам, не ориентируясь на ожидания общества.
«Популярность злодеев вроде Воланда или Печорина объясняется их многогранностью: они нарушают нормы и обладают внутренней свободой. Такие персонажи сложнее „идеальных“ героев, их мотивы неоднозначны, а поступки интригуют читателя. Интерес к злодеям может отражать стремление читателя к исследованию „теневых“ сторон своей личности, возможно, большое количество внутренних запретов и подсознательное желание выйти за рамки привычного».
Екатерина Хломова, психолог, автор книг «Я себе не верю» и «Я не могу без тебя»
Харизма
Многим злодеям нельзя отказать в стиле. Костюм, манера держаться, даже пространство вокруг работают на создание целостного впечатления. Это может быть строгая элегантность, подчеркнутая роскошь или, наоборот, нарочитая простота, но в любом случае это всегда продуманный образ, который усиливает их присутствие в истории.
«Злодеи в книгах (и в кино тоже) всегда ужасно харизматичные. Редко когда это просто зло — оно всегда „этакое“, можно даже сказать — с вывертами. И каждую гадость такие герои-злодеи совершают с творческим подходом, порой даже с интеллектуальным. А умные и интересные персонажи меня привлекают, даже если я осуждаю их поступки. Следить за ними — удовольствие. К тому же они всего лишь на страницах книг, то есть реальной угрозы не представляют, почему бы им и не посимпатизировать? В жизни я к ним относилась бы иначе».
Настасья Реньжина, писательница, автор романов «Бабушка сказала сидеть тихо» и «Последний паром Заболотья»
Воланд в исполнении Августа Диля, пожалуй, самый стильный дьявол в отечественном кино. Кадр из фильма «Мастер и Маргарита», 2024
К харизме злодея почти всегда добавляется выразительность: у него есть узнаваемый стиль, манера речи, особая эстетика. Ганнибал Лектер чертовски эрудирован и элегантен. Вампир Дракула обладает безупречными дворянскими манерами и скучает по временам, когда героизм и доблесть ценились куда выше, чем в момент действия романа Брэма Стокера.
«Мне нравятся антагонисты и злодеи, только если они интересно прописаны и хорошо раскрыты. Взять, например, популярность Ганнибала Лектера. Будь он простым каннибалом, похожим на героев американской версии „Следствие вели...“, мистер Лектер никогда не обрел своей славы. Только если как персона нон грата. Но вот перед нами не просто каннибал, а известный психиатр, эстет с высоким уровнем интеллекта, с безупречными манерами, своей философией и травмированным прошлым. Отлично, беру, заверните, пожалуйста!
Таких, как Лектер, мы должны бояться и ненавидеть, но когда читаешь Томаса Харриса, с этим возникают проблемы. Героя сложно ненавидеть. Им проникаешься. И все-таки „симпатичное зло“ должно оставаться только на страницах книг и на экране телевизора. Любить таких персонажей — нормально. Поддерживать подобных личностей в жизни — нет».
Френсис Кель, автор серии романов «Песнь Сорокопута»
Итак, вернемся к внешнему виду и особенностям поведения «симпатичных злодеев». Мы можем не принимать их поступки, но готовы подражать их стилю. Образы Дарта Вейдера или персонажей семейки Аддамс давно стали культурными кодами, поводами для косплея и вдохновением для дизайнеров. Это и есть безопасный и социально одобряемый способ прикоснуться к свободе и независимости, которые олицетворяют «злые» герои.
Искренность и реальность
Психолог Екатерина Хломова уверена, что в художественных произведениях люди «ищут не „правильных“ героев, а живые, противоречивые характеры, которые ближе к реальной человеческой природе». Так что правдоподобие — еще одна важная причина интереса к злодеям. Противоречия, слабости и выбор антагонистов, как правило, делают их ближе к читателю, чем поведение безупречных героев.
Возможно, именно поэтому персонажи «с чертовщинкой» все чаще выходят на первый план. Например, Скэриел в серии романов «Песнь Сорокопута»:
«Мне кажется, все согласны с тем, что в жизни не бывает только хороших и только плохих людей, как и нельзя делить все на черное и белое. То же самое и с героями. Неоднозначный персонаж больше похож на реального человека. Ему веришь. Какой смысл читать книгу, когда не веришь в героя? То же самое и с писательством. Зачем писать нереалистичного персонажа? Неоднозначные герои всегда интригуют. Их поступки дают пищу для ума. Я хочу, чтобы герои удивляли не только читателя, но и меня, как автора».
Френсис Кель, писательница
Читайте также: Из чего сделан цикл «Песнь Сорокопута» 
У писательницы Настасьи Реньжиной тоже почти нет абсолютно положительных героев (либо они сдвинуты на второй или даже третий план). На первое место автор выводит тех, кому в реальной жизни есть что скрывать.
«Я создаю таких персонажей, можно сказать, неосознанно, просто пытаясь через них показать, что ни в одном из нас нет абсолютного зла или абсолютного добра, все вперемешку. А вот что перевесит, зависит от самого человека. Или, как в случае моих романов, от обстоятельств, в которых он оказывается. И, как правило, даже если такой герой выбирает так называемую „темную сторону“, свет в нем все равно остается, к этому свету и тянемся».
Настасья Реньжина, писательница
Эмпатия к травме
Еще одна важная причина, по которой «симпатичные злодеи» прочно закрепились в культуре, как ни странно, это «презумпция невиновности». В последние годы писатели и кинематографисты все чаще обращаются к прошлому антагонистов, показывая, как именно они пришли к «жизни такой». Такое смещение фокуса меняет саму оптику восприятия: злодей перестает быть функцией сюжета и превращается в человека с историей. А значит, появляется пространство для сочувствия.
Яркий пример — Малефисента, которая в классической сказке была воплощением зла, а в современной интерпретации получила трагическую предысторию, объясняющую ее жестокость. Похожим образом переосмысляется и Джокер: в фильме Тодда Филлипса и в книге «Джокер. Рождение, жизнь и наследие самого харизматичного злодея Готэм-Сити» акцент смещается с его преступлений на социальную изоляцию, психологические проблемы и ощущение полной несправедливости мира.
Кадр из фильма «Злая: Навсегда», 2025
Ну и, пожалуй, один из самых нашумевших за последнее время примеров — романы «Злая: Сказка о ведьме Запада» и «Злая: Детство» Грегори Магуайра, по которым был поставлен классический мюзикл, а позже — снят фильм. Магуайр предлагает взглянуть на ведьму не как на карикатурного антагониста, а как на сложную фигуру, чьи поступки вырастают из личной драмы, идеалов и разочарований.
Такие истории дают злодеям «второй шанс», а читателям — возможность увидеть последствия боли, одиночества или несправедливости. И в какой-то момент мы ловим себя на том, что уже не можем смотреть на антагонистов однозначно: вместе с осуждением появляется сочувствие, а иногда и желание, чтобы у этого персонажа все сложилось иначе.
Встреча с опасным в безопасности
Есть и еще один важный механизм притяжения: злодеи позволяют нам соприкоснуться с опасным и при этом остаться в полной безопасности. Читая книгу, мы переживаем страх, напряжение, тревогу, но точно знаем, что это контролируемый опыт, из которого всегда можно выйти, просто перевернув страницу.
В этом смысле интерес к злодеям тесно связан с популярностью хоррора. Страх здесь работает не как угроза, а как способ «потренировать» эмоции и дать выход кортизолу. Мы проживаем пугающие ситуации, сталкиваемся с агрессией, жестокостью, неизвестностью и одновременно учимся с ними справляться. Это своеобразная эмоциональная репетиция: безопасное знакомство с тем, чего в реальной жизни хотелось бы избежать.
Злодей в такой истории становится проводником в мир запретного и опасного. Он воплощает крайности (жестокость, безумие) и позволяет взглянуть на них со стороны. Мы можем наблюдать, анализировать, даже испытывать к нему интерес или симпатию, не подвергая себя реальному риску.
«Баба-Яга и Иван, поповский сын», Иван Билибин
Наша тяга к злодеям и всему «опасному» в литературе и кино не возникла на пустом месте. По мнению некоторых психологов, она связана с культурными моделями, в которых страх и взаимодействие с непознанным изначально были встроены в повседневную жизнь и воспринимались не как угроза, а как естественная часть мира.
«Воланд — самый популярный герой? Как этнограф и психолог в одном лице я не удивлена. В русской деревенской традиции XVIII-XX века тема „смерти“ и „непознанного“ была ярко проявлена. Наши бабушки „хоронили“ в обрядах все: от мух и комаров до чучела на Масленицу или „Кострому“, „кукушку“, „стрелу“ поздней весной. А от детских старинных игр в покойника у современного родителя стынет кровь от ужаса.
Все дело в том, что многие древние обряды описывались через метафору символической смерти. Умирают на жизнь, рождаются на смерть. А все календарные обряды выстроены по принципу общения с потусторонним миром, и в этом нет ничего зловещего. Смерть — неотъемлемая часть жизни. Возможно, в выборе Воланда и проявляется этот глубинный культурный код».
Елизавета Тюгаева, психолог, автор книги «ЯТЬ. Психотерапия русской традицией»
В итоге интерес к встрече с опасным в искусстве, в том числе и с опасным персонажем, говорит нам не о саморазрушении, а о самоисследовании. Мы словно подходим к границе, за которой начинается тьма, но не переступаем ее до конца. И именно это сочетание риска и безопасности делает злодеев такими притягательными.
