Прочти первым: «Потерял старик корову» Настасьи Реньжиной

Лиля притащила его в мешке, крохотного, едва слышно похрюкивающего, когда перекидывала ношу с плеча на плечо. Купила его в колхозе по цене двух буханок хлеба. Толком не осмотрела — что там смотреть, считай, даром достался. Если больной и не выживет, невелико горе, другого недолго взять.

Димка, приехавший из города на каникулы, и старик пришли в хлев — знакомиться с новым жильцом. Мать осторожно опустила мешок на пол и легонько подтолкнула:

— Ну, милок, вылезай.

Поросенок выставил из мешка пятачок. Старик с Лилей пригляделись: пятачок был не розовым, а черным, будто перепачканным. Поросенок осторожно водил им — принюхивался. Мать снова хлопнула по мешку:

— Ну, чай не розами пахнет. Разнюхался тут.

Старик уже тогда подумал, что поросенок какой-то не такой. Обычно, чуть мешок на пол шмякнешь, они визжат на весь двор, вырываются и ну бегать по загону, пока силы не истратят. А этот не торопится, рыльцем водит.

Когда поросенок целиком появился из мешка, старик понял, что был прав.

— Он черный! — ахнул Димка.

— Матерь божья! — всплеснула руками Лиля. — Какой грязный!

Она послюнявила палец и потерла им бок поросенка. Один. Другой. У уха. Пятачок. Поросенок стоял смирно и, казалось, наслаждался прикосновениями.

— Батюшки! Это не грязь! — сказала мать, хлопнув в ладоши.

Димка захохотал:

— Впервые такое вижу!

Черных поросят в Новинках отродясь не водилось — только розовые. Может, пару раз встречались пятнистые. А чтобы черный-пречерный — никогда. Мать, прежде не дававшая поросятам кличек, звавшая всех свиней и боровов Машками, решила, что этому нужно особое имя.

— Будет Сиси, — сказала она, недолго думая.

— Ну и кличка, — поморщился Димка.

— Почему Сиси? — удивился старик, вспоминая того, киношного, на которого мать каждый вечер любовалась, не пропуская ни одной серии «Санта-Барбары».

Киношный Сиси был белокожим, белозубым и седым — ничуть не похожим на поросенка, а поросенок ничуть не похож на него. Но для Лили Сиси — мужчина заморский, экзотический, необычный. Ровно, как ее черный поросенок.

Впрочем, поросенок удивлял не только цветом. Когда мать обращалась к Сиси: «А ну пододвинься, воды налью», «Сейчас-сейчас накормлю», «Так, от двери отходим», — он добродушно похрюкивал, будто поддерживая разговор. Лиля и не заметила, как ее общение с поросенком изменилось. Она рассказывала ему про погоду, приносила деревенские новости, делилась успехами Димки в институте. Сиси выслушивал ее внимательно, иногда кивал, глаз с Лили не сводил. И похрюкивал — всегда к месту, в тон сказанному.

На еду Сиси не набрасывался, как то делали обычные поросята. Ел, не чавкая и не брызгаясь. Настоящий поросячий интеллигент. Ему не хватало салфетку на шею повязать и вилку с ножом выдать. Деревенские, прибегавшие посмотреть на диковинного поросенка, уверяли, что при встрече Сиси им кланяется, а на прощание вежливо кивает.

А какие у него были глаза! Не мелкие, злые свинячьи, а большие, карие, добрые. Смотрел Сиси пристально, словно пытался прочесть, что у хозяев на душе творится.

Однажды старик забыл закрыть загон. Другая свинья давно бы уже носилась по деревне, вереща, как резаная. Сиси вышел наружу и валялся в лютиках прямо за домом, перекатываясь с бока на бок, нежился на солнышке. Завидев хозяина, приподнял пятачок и довольно хрюкнул. Старик по-свински не понимал, но готов биться об заклад, что этот «хрюк» означал: «Хорошо-то как!» Он зачем-то помахал Сиси рукой. Тут же оглянулся: не увидел ли никто, не скажет ли, что спятил. Старик не стал тревожить поросенка — больно тот был доволен. К вечеру Сиси сам вернулся в хлев, зашел в загон и с тихим вздохом лег в углу. Старик подумал, что будь у Сиси не копыта, а руки, он бы и дверь за собой закрыл.

Откормили его до невероятных размеров. Никогда прежде не было у старика с хозяйкой такого огромного, упитанного борова. Сколько мяса! Сколько сала! Пришло время поросенка резать. Старик взял нож, подошел к загону. Замер. Сиси смотрел на него грустно, понимая, что настал его конец. Встречал смерть покорно, хотя обычно поросята перед гибелью отчаянно визжат и мечутся по загону.

Старик опустил нож.

Мать подошла сзади, взяла нож из рук мужа и сказала:

— Давай через полгодика.

Через полгодика история повторилась.

В Новинках не принято держать поросят долго: они — не собака и не кошка, они для мяса, и ни для чего более. Признаться, что передумали — стыдно. Поэтому, боясь осуждения, старик с хозяйкой договорились, что Сиси однажды все же придется зарезать, но при одном условии.

— Давай, — предложила мать, — пока «Санта-Барбара» по ящику идет, и наш Сиси будет жить?

— Дело, — согласился старик.

Сиси умер через восемь лет, так и не дождавшись конца сериала. Тот, кажется, так и не закончился, просто в России его перестали показывать. Умер тихо, лег на бок, жалобным хрюком позвал хозяев, ткнулся в каждого пятачком, закрыл глаза и издал последний свой вздох.

— Как же мы теперь без него? — спросила мать.

Старик и сам хотел бы это знать.

Похоронили Сиси за хлевом. Яму пришлось вырыть глубже, чем для человека. Соседей на помощь позвали: самим вытащить борова во двор и опустить в землю не удалось. Хоронили чуть ли не всеми Новинками. И никто не засмеялся, не сказал, что глупость несусветная — борова на тот свет провожать. Никто не воскликнул: «Вы с ума сошли? Столько мяса пропадает!» Проводили Сиси в почтительной тишине. Некоторые шапки сняли. Ильинична тайком слезу утерла. Землю и монеты в могилу бросать не стали: не дело все же свинью по человеческим традициям хоронить.

По осени посадили старик с хозяйкой на могиле Сиси яблоню. По весне она зацвела. Яблок так и не дала, сколько бы ее ни прививали, но каждую весну осыпалась белым цветом, благоухала так, что аромат было слышно в доме.

— Это Сиси нам приветы передает, — говорила Лиля, обнимая яблоньку.