Блаженные

Не всем воспоминаниям суждено померкнуть. Теплая погожая осень, славный городок, но часть меня до сих пор мокнет под дождем в монастырской часовне. Часть моей души не то умерла там, не то воскресла — сама не знаю.

Похищение Флер терзает не только душу, но и тело — боль язвой вгрызается все глубже и разъедает меня изнутри. Боль черной тучей омрачает погожий день. Боль сильнее меня. И вот я снова бросаю мотыгу и бреду к сторожке… Нет, мой единственный козырь — молчание.

Прежде я всегда была одна, хоть и не понимала этого — странствовала, боролась, страдала, плясала, блудила, любила, ненавидела и торжествовала одна; подобно животному, я не жила, а существовала — ни забот, ни страхов, ни радостей. Изменилось все вмиг: я стала матерью.

— Ты рожден для виселицы, а не для сожжения на площади. С судьбой не поспоришь.

— Все забываю, сколь живучи в глуши обычаи и предрассудки. Глупость — это еще не грех.

Женщины слышат то, что хотят, даже моя Гарпия, у которой все основания ожидать худшего. Полуправда в сто раз лучше и действеннее бесстыдной лжи.

Отчаянно хочется броситься ему навстречу и так же отчаянно — убежать без оглядки. Я замираю, а потом чувствую дрожь.

Упрямство — ее второе «я», которое и злит меня, и забавляет. Пусть я порочен и развращен, но строптивость ее обожаю и, покорись она безропотно, огорчился бы.

...я закусил губу, отчаянно сдерживая гнев. У гнева вкус металлический, как у фальшивой монеты.

О себе я поведала ему больше, чем хотела, куда больше, чем следовало.

Нам нужно поговорить.
Я повернулась и заглянула ему в глаза.
— О чем? Что еще ты хочешь? Что еще ты у меня не отнял?

— Мудрый человек сам дает себе шансы, так же как ловкий картежник хватает удачу за хвост.

Высота меня никогда не пугала, напротив, она меня притягивала. С высоты все одинаковые — мужчины, женщины, злодеи, короли, точно чины и богатство зависят от угла зрения, а не от воли Божьей.

Кто твой отец, девочка? Любой из случайных попутчиков Эйле — крестьянин, торговец, священник.
Или я? Ради девчонки надеюсь, что нет: у меня дурная кровь, дрозды — дурные родители.

Всего на миг. Пока я спала, в душу мне прокрался коварный суккуб, призрак. Не может быть, что я до сих пор по нему тоскую!

Материнство не только радость, но и вечные тревоги. Я и прежде знала, сколь часто гибнут младенцы — в странствиях не раз и не два видела, как губят их голод и болезни, — однако боль и горечь утраты и представить не могла. Теперь я боюсь решительно всего. Бесстрашная Эйле, что танцевала на канате и летала на трапеции, превратилась в квохчущую клушу, которая ради птенца своего ищет тишины и покоя, а не приключений, как раньше.

Толпа — это сплошные лица, это рты, разверстые, словно в ожидании манны небесной.

Мы с тобой родственные души. Наше назначение — гореть. Суть нашей природы не изменишь, мы как огонь и воздух. Дорога — наша жизнь, милая Эйле. Странствовать нам не запретишь, как не запретишь огню гореть, а птице — летать.