Рейтинги
Мы очень рады видеть вас в «Эксмо»! И в начале нашей беседы — общий, но очень важный вопрос. Мы уже немного пообщались наверху, но мне хочется спросить: как вам Россия в целом? Я знаю, что вы любите путешествовать по нашей стране как турист. К сожалению, в Петербурге вам удалось посмотреть не так много, как хотелось бы. Расскажите, какие места в России стали для вас самыми любимыми, и что вы больше всего любите посещать в своих поездках?
Это уже мой четвертый визит в Россию, и каждый раз она открывалась мне с новой стороны. Впервые я приехал в 1995 году: путешествовал из Маньчжурии по приграничным городам. Тогда меня поразили сопки, суровая природа и величественный рельеф Дальнего Востока. Второй визит в 2007 году, на Московскую книжную выставку, запомнился совсем другим: я был потрясен масштабами московского метро. Подъем на эскалатор снизу вверх казался бесконечным, настоящей вечностью.
Но самым насыщенным стало мое путешествие в прошлом году. Вместе с друзьями мы отправились в настоящее литературное паломничество: Иркутск, Байкал, Благовещенск, Владивосток, Сахалин. Меня вел не просто туристический интерес, а любовь к русской классике. Я читал Распутина и Астафьева, изучал путешествия Чехова по Сахалину — и хотел своими глазами увидеть места, где рождались эти великие произведения. Я увидел Ангару, о которой писал Распутин, прошел по чеховским местам на Сахалине. Моей главной мечтой остается Енисей: эти великие сибирские реки — настоящее воплощение богатой русской души.
Нынешняя, четвертая поездка, началась с Петербурга. Я гулял по берегам Невы, видел «Аврору», ходил по местам Достоевского. Но самым сильным впечатлением стали Шолоховские места. Я увидел Великий Дон, стоял там, где снимали «Тихий Дон». Для меня эта река священна. Нас возил внук Михаила Александровича, Александр. Общение с ним было удивительным: глядя на него, слушая его голос, который так похож на голос деда, казалось, что мы встретили самого Шолохова. Он бережно хранит память о предке, и это чувствуется в каждом слове.
И вот я здесь, в Москве. К сожалению, времени на прогулки почти не было — из аэропорта сразу в отель. Но даже за эти 19 лет, что меня не было здесь, изменения колоссальны. Москва преобразилась, и это впечатляет.
В России сейчас, согласно многим опросам и литературным дискуссиям, самым популярным и обсуждаемым автором остается Достоевский. Однако из вашего рассказа я понял, что ваше сердце безраздельно принадлежит Шолохову. Скажите, кто из русских классиков оказал на вас наибольшее влияние? Кто для вас абсолютный фаворит в русской литературе?
Это сложный и интригующий вопрос, потому что русских авторов, которых я люблю, очень много. Но если выстраивать их в ряд, первым я назову Льва Толстого. Мы посещали его места, были в Ясной Поляне. Кроме того, я удостоен литературной премии «Ясная Поляна», и для меня это огромная честь.
Вторым, безусловно, будет Достоевский. «Братья Карамазовы» — это один из тех романов, который всегда лежит у меня на столе, я постоянно к нему возвращаюсь. Читаю и другие его произведения. Также я часто перечитываю Тургенева. Если говорить о советском периоде, то здесь мое сердце принадлежит Шолохову.
Нельзя не упомянуть и Булгакова. «Мастер и Маргарита» — книга, которую можно встретить на полках китайских книжных магазинов, она оказала колоссальное влияние на китайских читателей и писателей. В целом можно сказать, что русская литература оказала мощнейшее воздействие на формирование современного китайского писателя. Три поколения наших читателей выросли под влиянием русской классики.
Сегодня в Китае появляются новые авторы, выходят современные произведения, но русская классика остается тем фундаментом, на котором всё строится. Она приходит к нам на рынок вместе с новыми именами, но её невозможно и нечем заменить.
29 мая в издательстве «Эксмо» состоялась премьера вашей книги «Чесночные баллады». Удивительно, что этот роман, ставший вашей второй книгой, был написан всего за 35 дней, а с тех пор прошло уже 38 лет. Также мы знаем о вашем недавнем сборнике рассказов «Человек», который, насколько я понимаю, тяготеет к жанру автофикшн. К сожалению, в России он ещё не вышел, но мы с нетерпением ждём этой книги. Не могли бы вы кратко описать свою творческую эволюцию: как изменился ваш подход к литературе от тех стремительных «Чесночных баллад» до сегодняшних, более рефлексивных текстов?
Да, это был 1987 год. Взяв за основу реальное событие, о котором писали в китайских газетах, я написал «Чесночные баллады» меньше чем за месяц. Тогда мне было 32 года, я был молодым, отчаянным и полным амбиций начинающим автором. Сегодня мне 71, и жизненный опыт берет свое.
Невозможно кратко описать, что произошло за эти годы. Мир претерпел тектонические изменения, и я изменился вместе с ним. Настоящим рубежом в моей творческой биографии стал 2012 год и Нобелевская премия. Моя жизнь четко разделилась на «до» и «после». До этого меня знали в Китае, а после я обрел мировую славу. Книг становилось всё больше, а внимание и критика — всё пристальнее. Поначалу мне было трудно адаптироваться к этой новой реальности. Но со временем я понял важную вещь: часто критикуют не меня настоящего, а созданный публикой образ «Мо Яня». Кстати, многие тексты в интернете, приписываемые мне, — это фальшивка, и я научился возвышаться над подобными сплетнями.
Преодолев этот этап, я обрел новую свободу: начал писать пьесы и менять свой стиль. Сборник «Человек» — результат этого поиска. Если раньше я мог на одном дыхании выдать тысячу иероглифов, то теперь я создал сложный, многослойный рассказ всего из восьмидесяти знаков. Я осознал, что раньше иногда тратил время впустую, балансируя на грани графомании. Теперь же, понимая ценность оставшихся лет, я не имею права тратить время на пустоту. Я должен успеть сказать всё, что действительно важно.
Ваш нынешний визит в Россию отмечен еще одной важной наградой. На прошлой неделе в Санкт-Петербурге вам вручили премию «Ясная Поляна» за роман «Смерть пахнет сандалом». Примечательно, что именно эта книга является самым продаваемым вашим романом в издательстве «Эксмо». Какое место «Смерть пахнет сандалом» занимает в вашем творчестве? И почему, по-вашему, эта история находит такой огромный отклик именно у российского читателя?
«Смерть пахнет сандалом» — одно из моих самых любимых произведений. Почему? Потому что метод его написания мне особенно близок. Роман целиком основан на китайских народных пьесах и сказаниях. Он написан рифмованными строками, используя параллельные структуры, которые создают особый музыкальный ритм на китайском языке.
Кроме того, многие герои книги — это архетипы из нашей народной оперы. Например, Сяо Тань — это традиционная маска, которую веками использовали в уличных рыночных представлениях. Эта глубокая связь с фольклором делает произведение для меня по-настоящему родным; недаром в Китае по этому роману даже поставили оперу. И здесь я хочу выразить огромную благодарность моим переводчикам, Егорову и Батыгину. Перед ними стояла титаническая задача: перенести на русский язык эту сложную ритмику и фольклорную специфику, и они справились с ней виртуозно.
В России сейчас идут сразу две постановки по вашим романам: «Устал рождаться и умирать» и «Лягушки». Вы уже побывали на премьере «Устал рождаться и умирать» в Санкт-Петербурге. Поделитесь, пожалуйста, своими впечатлениями. И если сравнивать с китайской театральной традицией, где по вашим произведениям поставлено огромное количество спектаклей, — в чём, на ваш взгляд, разница между российским и китайским прочтением ваших текстов?
Мои произведения глубоко укоренены в тех местах, где я вырос в Китае, и театр всегда был их естественным продолжением. На самом деле, моим самым первым литературным опытом была именно пьеса. К сожалению, тогда она не имела успеха, и я её сжёг. Сейчас я жалею об этом: возможно, её стоило доработать и поставить на сцене.
С 1997 года я начал активно писать для театра, создавая пьесы, основанные на истории Китая. Многие из них с успехом идут в Пекинском театре драмы. Например, моя пьеса «Крокодил» ставится уже три года и выдержала более ста показов. А роман «Красный гаолян» стал поистине феноменальным: он не только экранизирован в знаменитый телесериал, но и регулярно ставится на театральных подмостках.
Для меня огромная честь, что премьеры спектаклей по моим романам «Устал рождаться и умирать» и «Лягушки» состоялись именно в России, а не в Китае. Я присутствовал на премьере в Санкт-Петербурге и остался под глубоким впечатлением. Молодой китайский режиссёр смог органично соединить современный визуальный язык и декорации со сложной драматургией текста. Отдельно хочу отметить блестящую игру российских актрис. Представьте: на сцене не было ни одного мужчины, и молодым девушкам предстояло невероятно сложная задача — воплотить главного героя, который по сюжету постоянно перевоплощается то в осла, то в быка, то в собаку. Они справились с этим виртуозно.
Я уверен, что эта история не чужда русскому читателю. Россияне хорошо знакомы с китайской классикой и философией, поэтому между нашими культурами существует огромный опыт взаимопонимания. Если оценивать эту постановку, я ставлю ей высший балл. И сегодня я с нетерпением жду премьеры «Лягушек» уже здесь, в Москве.
В начале нашей встречи вы упомянули, что часто обращаетесь к творчеству Толстого, Достоевского, Шолохова и Булгакова. Скажите, как эти титаны русской литературы повлияли на ваше собственное писательское мастерство? В чём именно вы видите их отголоски или влияние в ваших произведениях?
Если говорить о Толстом и «Войне и мире», то его мастерство изображения военных сцен оказало на меня колоссальное влияние. Вспомните мой «Красный гаолян» и эпизоды сопротивления японским захватчикам: в них легко угадываются отголоски великих сражений, подобных Аустерлицу.
Что касается Шолохова и «Тихого Дона», его влияние прослеживается в моих описаниях природы, тишины и бескрайних просторов. Читая Шолохова, поражаешься его чувствительности: его текст не просто виден, его можно услышать и почувствовать на запах — от аромата полевых цветов до запаха коровьего навоза. Эту невероятную чуткость к звукам и ароматам я, вероятно, унаследовал от отца. Я тоже умею физически ощутить и передать в тексте тот или иной запах, делая мир книги осязаемым.
Ваш псевдоним «Мо Янь» переводится как «не говори». Он появился в эпоху, когда молчание было порой единственной защитой, но ваше творчество, напротив, стало мощным высказыванием. Как вы сами переживали это внутреннее противоречие — между необходимостью молчать и острой потребностью говорить? И как, на ваш взгляд, литература способна менять общество в те моменты, когда открыто высказываться бывает сложно?
Действительно, если переводить мой псевдоним дословно — «не говори» или «молчи», — то здесь возникает очевидное противоречие. Даже мои критики в интернете часто используют это против меня: «Раз тебя так зовут, значит, молчи». Но, знаете, если бы я сегодня приехал на пресс-конференцию и промолчал, все бы очень расстроились. Поэтому у меня просто нет выбора — приходится говорить.
Господин Мо Янь, вы недавно упоминали интересную деталь: в начале пути вы писали за маленьким столом, а когда появился большой, работать стало только сложнее. Как сегодня выглядит ваш творческий процесс? Сложился ли у вас строгий ежедневный ритуал, например, обязательная работа по утрам? Существует ли для вас минимальная норма текста, которую вы должны написать за день? И насколько вам лично близко само понятие «энергия текста»?
В начале творческого пути я предпочитал работать по ночам, после девяти вечера. В полной тишине, когда никто не отвлекает, можно было часами погружаться в процесс. Сейчас мой ритм изменился: я уже не «сова» и пишу днём, так мне гораздо удобнее. Как и у многих авторов, у меня есть свои маленькие профессиональные причуды. Мне важно привычное, комфортное пространство: мой стол, любимая чашка, конкретная ручка. Я не считаю это недостатком, а активно использую эти ритуалы, чтобы настроиться на работу.
