Слушай, и я расскажу, как нахлынул этот прилив неверия. Иудео-христианский мир лежит в руинах. Неопалимая купина больше не загорится. Христос больше не придет, из страха, что Фома Неверующий его не признает. Тень Аллаха тает под полуденным солнцем. Христиане и мусульмане брошены в мир, раздираемый бессчетными войнами, которые сольются в итоге в одну огромную. Моисей не спустится с горы, ибо на нее не поднимется. Христос не умрет, потому что и не рождался. И все это, имейте в виду, крайне важно для нас, потому что мы суть обратная сторона монетки, подброшенной в воздух — орел или решка? Что победит — святость или нечестивость? Но видите ли вы, что главная проблема не в том, что победит, а в том, победит что-нибудь — или ничто? Не в том, что Иисус одинок и Назарет лежит в запустении, а в том, что большая часть населения уверовала в Ничто. Что не осталось места ни для прекрасного, ни для кошмарного. И мы тоже находимся в опасности, запертые в могиле вместе с так и не распятым плотником. Погребенные под обломками Черного Куба… 23 Мир поднялся на нас войной. И они не называют нас Супостатом, ибо это наполнило бы нас плотью и кровью. Чтобы ударить в лицо, надо видеть это лицо, чтобы сорвать маску, надо видеть маску. Они воюют против нас тем, что притворяются — нет, уверяют друг друга, что нас нет. Это даже не война, а призрак войны. Уверовав в то, во что веруют эти неверующие, мы рассыплем свои кости во прах и развеем их по ветру.

- Смерть полна тайн. - Мать потрепала его по щеке. - А жизнь и тем более. И развеешься ли ты прахом в конце жизни, или начнешь с юности, чтобы пройти потом путь до рождения и в рождение, и то и другое страннее странного, не правда ли?

— Это, — строго прошелестела Прабабушка, — наша Семья, прекрасная в своей необычности. Мы бродим по ночам, летаем вместе с ветрами и странствуем с грозами, мы творим чудеса, живем тысячелетиями — или даже вечно, кто как.

Наш мир мертв. Он тускл и сер, как изветренное надгробье. Жизнь, она лучше для тех, кто живет меньше, — дороже за фунт, дороже за унцию.

- О бедная леди!
- Да чем же она бедная? - удивилась мать.
- Но она же мертвая!

Твари, летавшие нормально или бешеными зигзагами, ходившие на двух ногах - или трусившие на четвереньках - или ковылявшие вприпрыжку, как увечные призраки, твари, словно изгнанные сбрендившим? слепорожденным Ноем из некоего погребального ковчега, тысячезубые и безъязыкие, размахивавшие вилами и осквернявшие воздух.

...Я не гений. Я... как называются такие насекомые, которые бегают по поверхности пруда и выискивают добычу?
- Водомерки?
- Водомерки! Кажется, будто эти чертовы паучки вот-вот утонут, ан нет, бегают по тонкой пленке на поверхности воды. Поверхностное натяжение. Они распределяют свой вес, растягивая лапы в стороны, и плёнка не рвётся. Ну разве я не то же самое? Я просто распределяю свой вес, вытягиваю в стороны все четыре конечности, и плёнка подо мной не рвётся. Пока ещё ни разу не потонула. Но я не чемпион, и никакого чуда здесь нет, просто-напросто мне очень рано повезло.

Я услышал чей-то призрачный вздох, но это было всего-лишь моё дыхание: легкие пыхтели, как кузнечные мехи, пытаясь раздуть в груди хоть какую-то искру...
... И вот я уже шагаю к дальней стене, дождь льёт как из ведра, заливая лицо и пожар проклятий, клокочущий в моём горле.

Он поднял кулак и ударил по стене, стряхнув с неё тени.

Я в нерешительности посмотрел в его лицо, всё изрезанное штрихами эмоций. Обычно мужественное и надменное выражение на лице Грока расплывалось и таяло. Оно было похоже на тестовую таблицу на экране телевизора - смазанную, то появляющуюся, то пропадающую.

... А зрачки Грока туманились от паров хорошего бренди.

- Послушайте, - сказал я. - У меня был сумасшедший месяц. Я стал присматриваться к тому, чего не замечал раньше. Раньше я никогда не читал некрологи. Теперь читаю. У вас когда-нибудь случались такие недели или даже месяцы, когда ваши друзья один за другим сходили с ума, или уезжали, или умирали?
- Когда тебе шестьдесят, - язвительно засмеялась Констанция Раттиган, - такими бывают целые годы. Я боюсь спускаться с лестницы - мой приятель сломал себе таким образом шею. Боюсь есть - двое знакомых подавились. А океан? Трое утонули. Самолеты? Шестеро разбились. В автомобильных авариях погибли двадцать. Спать, черт возьми, тоже страшно! Десять моих друзей умерли во сне. Только и успели сказать: "Что за черт?" И все. А пить? Четырнадцать погибли от цирроза. Можешь представить такой же веселенький список? Для тебя все только начинается. А у меня тут есть телефонная книга, вот взгляни.
Она схватила со столика у двери маленькую черную записную книжку и сунула ее мне в руки.
- Книга мертвых.
- Что?
Я стал переворачивать страницы, читать фамилии. На каждой странице воле половины фамилий стояли красные крестики.
- Этой моей телефонной книге тридцать пять лет. Половина тех, чьи телефоны в ней записаны, уже ушли навсегда, а у меня духа не хватает вычеркнуть фамилию или вырвать страницу. Это все равно что признать - умерли бесповоротно. Так что, выходит, я такая же размазня, как и ты, сынок.

Нефтяные вышки. Нефтяные насосы. Эти гигантские птеродактили, рассказывал я друзьям, стали прилетать сюда по воздуху в начале века и темными ночами плавно опускались на землю, чтобы вить гнезда. Перепуганные прибрежные жители просыпались среди ночи от чавканья огромных голодных животных. Люди садились в постелях, разбуженные в три часа ночи скрипом, скрежетом, стуком костей этих скелетоподобных монстров, взмахами голых крыльев, которые то поднимались, то опускались, напоминая тяжкие вздохи первобытных существ. Их запах, вечный, как само время, проплывал над побережьем, доносясь из допещерного века, из времен, когда люди еще не жили в пещерах, это был запах джунглей, ушедших в землю, чтобы там, в глубине, умереть и дать жизнь нефти.

— Констанция! — завопил я. Ибо мы только что вслепую проскочили под красный свет. На счастье, Господь Бог не дремал и подстелил нам соломку.

- Не впали в депрессию?
- Думаю, что нет.
- Если способны думать, значит не впали.

Знаешь, я вдруг понял, что деньги мне, по большому счёту, и не нужны… Да что там «по большому счёту»! Они мне просто не нужны. Я всё равно не могу купить на них ничего, что доставит мне радость, что раскрасит мой чёрно-белый, точнее, грязно-серый, мир, что вернёт мне былую возможность видеть жизнь с разных, а не только с самых худших сторон...

Ничто так не вдохновляет творческую натуру, не будит в ней радость жизни и жажду созидания, как любовь.

Талант – это дар Божий, а разбрасываться подарками – значит проявлять неуважение к тому, кто тебе его вручил.

Это действительно очень важно, чтобы тебя понимали и любили. Искренне, а совсем не за деньги.

Женщина всегда права. Поэтому спорящих женщин лучше столкнуть между собой, чтобы правы оказались обе.

– Что у тебя за манера такая? – начал ныть Артем. – Нормальную попойку превращаешь в производственное совещание.

Пожалуйста, катись из моей жизни.

Жизнь автомеханика – это даже не ремонт. Это непрерывная борьба с гайками и болтами, к которым невозможно подлезть! Если бы все гайки откручивались сразу – рабочий день механика можно было бы смело сократить вдвое.

Чего он такой довольный? Опять устроил на рынке ножевую драку на почве вечной дружбы между народами Крайнего Севера и крайнего Юга?

Внутри деревянного вагончика было тепло, но не столько стараниями железной печки, в которую Ирка, имитируя трудовую деятельность, порой подбрасывала полено-другое, сколько заботами Багрова. Как-то, еще в первые декабрьские морозы, он явился и с таинственным видом промазал щели в рассохшихся досках белой жижей из банки.
– Теперь не замерзнешь! – сказал Матвей.
– Только не спрашивай меня, что это было, а то у тебя на всю жизнь пропадет аппетит! – подражая его голосу, передразнила Ирка.
Багров ухмыльнулся и посмотрел на нее так серьезно и одновременно так лукаво, что Ирка поняла, что недалека от истины.
– Что да, то да. Лучше не спрашивай, – подтвердил он.

Дальше случилось вот что. Ничего.

Повсюду торжествовал аристократизм вроде того, что встречается у стюардесс, обслуживающих первый класс. Прибирая за состоятельными подопечными, стюардессы начинают поглядывать сверху не только на коллег из «эконома», но и на их пассажиров. Аристократизм насмотревшихся.

«Палками и камнями можно поломать мне кости», как поется в детской песенке... Но если хотите нанести кому-то по-настоящему глубокую рану, воспользуйтесь словами.

Признание облегчает душу.

Сам знаешь, как в жизни бывает. Один ребенок похож на отца, другой на мать, а третий пошел в кого-то из дальних родственников.

Пепел к пеплу, прах к праху?

Вы любите шотландский виски? Я часто думаю: живи Христос в наше время, налил бы Он нам виски, смогли бы мы отказаться? Это ирландская логика.

В кабинете меня ждало приглашение стать безмозглым тупицей.
Нет, оно не было выгравировано на мраморной плите, а всего лишь аккуратно напечатано на хорошей почтовой бумаге.
Прочтя его, я сполз в кресло, лицо мое покрылось холодной испариной, рука порывалась схватить, скомкать и выбросить подальше этот листок.
Вот что в нем было:
«Грин-Глейдс-парк»,
Хеллоуин
Сегодня в полночь.
У дальней стены, в середине.
P.S. Вас ждет потрясающее открытие. Материал для бестселлера или отличного сценария. Не пропустите!

Вообще–то, я совсем не храбрец. Я не вожу машину. Не летаю самолетами. До двадцати пяти лет боялся женщин. Ненавижу высоту, Эмпайр-стейт-билдинг – для меня сущий кошмар. Меня пугают лифты. Эскалаторы вызывают тревогу. Я разборчив в еде. Первый раз я попробовал стейк лишь в двадцать четыре года, а все детство провел на гамбургерах, бутербродах с ветчиной и пикулями, яйцах и томатном супе.
– «Грин-глейдс-парк»! – произнес я вслух.
«Господи! – подумал я. – В полночь? Это я-то, которого лет в пятнадцать гоняла толпа уличных задир? Мальчик, спрятавшийся в объятиях брата, когда впервые смотрел «Призрак оперы»?»
Да, он самый.
– Дурак! – завопил я.
И отправился на кладбище.
В полночь.

С пьяными стараешься не встречаться глазами. Еще усядутся рядом, начнут дышать на тебя.

Во многом мой простой объяснялся тем, что Пег так далеко - в Мехико, среди своих мумий и катакомб, а я здесь один, и солнце в Венеции не показывается уже три месяца, вместо него лишь мгла, да туман, да дождь, и снова туман и мгла. Каждую ночь я заворачивался в холодное хлопчатобумажное одеяло, а на рассвете разворачивался с прежним мерзким ощущением на душе. Каждое утро подушка оказывалась влажной, а я не мог вспомнить, что мне снилось и отчего она стала солоноватой.

А теперь смотри на потолок, там все и будет происходить. Кино до самого утра, пока солнце не встанет, как член у Френсиса Бушмана.

Будь дураком, как все мужчины. Господи, каково нам, женщинам, наблюдать, как вы, идиоты, убиваете друг друга, как убийцы убивают убийц. А мы стоим рядом, умоляем прекратить это, и никто нас не слышит.

Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях.

Несчастливая семья удивительно напоминает треснутую вазу. Вроде заклеили — а из неё всё равно капает, и цветы не поставить, потому что они в ней быстро останутся без воды и завянут. Пользоваться такой вазой нельзя, она только и годна на то, чтобы без дела стоять на полке.

Люди не умеют жить. Они переживают, что смертны, но… дайте им вечность и они будут только роптать и выражать недовольство – только и всего.

Разве можно прожить жизнь без любви? Нельзя, да, наверное, и не стоит…

Нет в этом мире никакого абсолютного добра – обязательно если один нашел, то другой потерял.

Страшно терять родителей. Но когда теряешь детей, вместе со страданием в душе рождается непонимание и отчаяние от нелогичности и несправедливости происходящего.

Там, где присутствует настоящая страсть, всегда есть место импульсивным и рискованным поступкам.

Люди привыкают к определённым вещам, привязываются к ним, как к домашним питомцам, любят их не только за удобство использования, но порой и за то, что данная вещь стала свидетелем того или иного радостного события или, напротив, трудного периода в их жизни, который, к счастью благополучно завершился.

– Удачи, милая.
– Тебе того же, – буркнула я, спускаясь по лестнице.
– Уверен, ты не обернешься, – засмеялся он.
– А ты не посмотришь мне вслед, – в тон ему ответила я.
– Чем я сейчас занят, по-твоему?
– Придумываешь очередную пакость.

– Слушай, тебе самому не надоело? – спросила Бэтла жалостливо.
Убедившись, что морок его не спас, Багров его сбросил. Увидев, как у него на глазах дряхлый дед помолодел на добрых полвека, один из бегунов шарахнулся в кустарник.
– Что вам от меня надо? Вы меня оба уже достали! Слышите? Ходит такая парочка правильных жиртрестов и полощет мозги! – выпалил Матвей.
Бэтла не обиделась, но погрустнела. Обычно так грустнеют хорошие люди, когда видят, что обманулись в ком-то.

Скользнув по клинкам равнодушным взглядом, Багров сдернул один, показавшийся ему наиболее подходящим.
– Выбрал?
– Да.
Арей хмыкнул.
– Ну-ка! О, рапира Мароццо! Забавно!
– Что забавно?
– Человек склонен выбирать то оружие, на которое он похож! Итак, рапира Мароццо! Можно и рубить, и колоть. Посмотри, какая послушная!.. Я до сих пор не понимаю, почему ее не считают одноручным мечом. То есть понимаю, конечно, но душа у нее не рапирная!

– Светлая, ты похожа на курильщика опиума! – сказала Улита.
– Почему?
– Только они с такой тоской нюхают мундштук.

Мне не совсем понятна одна вещь. Почему самый страшный, самый невосполнимый вред подобное причиняет подобному? То есть суслик вредит суслику, орел орлу, а человек человеку? Нет, понятно, что и друг другу они вредят, но самим себе гораздо больше.

Что ты смотришь на меня гриппозными глазками? Сейчас у кого-то будет сотрясение отсутствующего мозга!