Вначале я его ненавидела. Возможно, отчасти я все еще ненавижу. Но одно я знаю точно… Он — мой воздух. Без него я не выживу.

Стальному мечу никогда не стать шелком.

Она была воплощением красоты и доброты. Она была всем тем, что я знала о загадочном чувстве, имя которому — любовь.

— Но лучший способ разозлить любого мужчину — это задать ему один гипотетический вопрос. — Какой вопрос? — Спроси, любил бы он тебя по-прежнему, если бы ты стала червяком, — сказала Эмили со злобной ухмылкой. — Поверь мне, этого он не перенесет!

Отвергнуть несчастье непросто. До того как мы встретились, я была словно парализована. Ты спас меня, иначе бы я утонула в прошлом…

Но создание семьи — командное дело, а его товарищ по команде, похоже, ушел с поля только потому, что они пропустили три гола. Жизнь — это не те голы, которые ты пропустил, а те, которые забил.

— Я Близнецы, Колин. И ты знал, что получаешь, когда женился на мне. — Нельзя использовать знаки зодиака для оправдания всего на свете, — вздохнул Колин. — Слышу глас Тельца! — Тара закатила глаза.

Даниил Альбертович по-прежнему хранил молчание. Только ручка выпала из его руки, глухо ударившись о стопку бумаг, лежащих на столе.

Признаться, Виктор смог меня удивить. Утонченная, воспитанная и статная Анастасия никак не клеилась у меня с развязной и хамоватой Аннушкой. Впрочем, не зря говорят, что противоположности притягиваются.

— А прядильного станка нет? — Этого нет, — покачал головой Субботкин, не уловив мой сарказм. — А ты что же, Татьяна, и прясть умеешь? — Умею, но в данном случае рассчитываю сразу же уколоться о веретено и впасть в продолжительный сон. Может быть, когда я проснусь, окажется, что всего этого я от тебя не слышала?

Оставалось надеяться, что Субботкин там не чаи с коньяком гоняет, а тоже работает в нужном направлении.

— Ты говоришь так, будто Аннушки вашей уже в живых нет, — заметила я. — Есть предпосылки так думать? Опасные дела, неоднозначные расследования? — Да нет, рядовая совершенно сотрудница, обычные дела, ничем не примечательные. Просто странно это, Татьяна. Ладно загуляла, но сумка с удостоверением. Бдительность терять никак нельзя.

Я больше не хочу бояться природы, Сэм. Может, мы и не в силах контролировать ее, но мы можем взять от нее самое лучшее. Можем восхищаться ее красотой, можем плакать от ее разрушительной силы, но так или иначе мы можем выбирать, как воспринимать ее, как реагировать на то, что она нам преподносит. — И если разобраться, — сказал Сэм, — то именно природа привела меня к тебе.

Анна дотронулась до ожерелья на своей шее и повертела в пальцах платиновую подвеску. Это был ее подарок от Сэма. Подвеска была в форме древа жизни, с ветвей которого свисают звезды, и казалась очень символичной. Это же их история. Природа, жизнь, борьба, примирение, любовь к каждому мгновению, желания, загаданные на будущее.

Почему ей нельзя сделать стойку на голове посреди улицы? Кто сказал, что нужно быть абсолютно рациональной всегда и во всем? Внутри появлялось ощущение свободы от одной только этой мысли, а когда все тело стало покалывать от адреналина, Анна поняла, что если сейчас не проявит спонтанность, то это скажет о ней очень многое.

— Я счастлива, Рути. А благодаря тебе я все время смеюсь. — И благодаря Сэму. Он и меня смешит. И надеюсь, он не слишком скоро умрет. — Я тоже, — согласилась Анна. — Так, проверь, что горизонт чист. Я теперь понимаю эту фразу. Я раньше думала, что это про безоблачную погоду.

Проводить время так, чтобы другим становилось лучше, и получать от этого все, что тебе нужно.

Она вдруг почувствовала тепло. Такое тепло, которое поднимается внутри медленно, одновременно и расслабляя, и пробуждая желание. Еще совсем недавно она проводила ночи, свернувшись под одеялом на этом диване, не понимая, что случилось с ее браком, обвиняя себя в каждой мелочи, а теперь на этом же диване она снова чувствовала себя самым счастливым человеком. Он снова стал уютным и безопасным местом,

Чем бы ни была контркультура, я уже на нее насмотрелся. Мне надоело, что мои тексты постоянно экстраполируют, их смысл низлагают до полемики, а меня помазали Большим Братом Бунта, Верховным Жрецом Протеста, Царем Диссидентов, Герцогом Непослушания, Лидером Халявщиков, Кайзером Отступничества, Архиепископом Анархии, Шишкой Тупости. О чем мы вообще говорим? Кошмарные титулы, как ни посмотри.

Быть верным себе — вот что самое главное.

Я же всего-навсего пел песни — совершенно недвусмысленные, они выражали силу новой реальности. У меня было крайне мало общего с поколением, чьим голосом мне полагалось быть, и еще меньше я о нем знал.

Элвиса так никогда не выставляли на публику: «Берите его, он ваш!» Это же безумие — такое говорить! На фиг! По-моему, я не принадлежал никому — ни тогда, ни теперь. У меня жена и дети, которых я люблю больше всех на свете.

Пока я рос, культурные и поколенческие различия между нами были непреодолимы — ничего, кроме голосов, бесцветной неестественной речи. Мой отец, который выражался всегда просто и прямо, как-то сказал: «Художник — это разве не тот, кто ри- сует?» — когда кто-то из моих учителей сообщил, что у его сына художественная натура.

Истина — последнее, о чем я думал, и даже если бы она существовала, в доме держать ее не хотелось.

— Было классно! — сказал он мне в понедельник ут- ром. — Спасибо, что терпела меня всю ночь. — Всегда пожалуйста! — ответила я. И тут на экране его мобильника высветилось имя; метнув на меня взгляд, он сбросил звонок.

«Вы, наверное, очень сильно его хотели», — сказала сотрудница регистрационного офиса, выдавая мне свидетельство о рождении с прочерком в строке «отец». И она не ошиблась.

Если бы ты знала, Стиви, как мне надоело быть лишь одной из закусок на шведском столе! Я хочу быть главным блюдом!

Пока он ест, я оглядываю квартиру. Сложенная коляска у входной двери. Кирпично-красный стульчик для кормления возле кухонного стола. Ползунки на радиаторе и вязаный динозавр на полке. Здесь нет ничего моего. «Ты сделала свой выбор, — шепчу я. — Разве ты не этого хотела?»

Меня часто спрашивают, когда я впервые поняла, что хочу ребенка. Наверняка этот вопрос гораздо чаще задают матерям-одиночкам. Возможно, кто-то просыпается однажды с мыслью: «Мне срочно нужен ребенок!» Но только не я. Я хотела его всегда.

Это, мол, вариант нормы, многие женщины через это проходят, не вините себя; сам факт поиска такой информации доказывает, что вы хорошая мама. И пусть вы пока равнодушны к ребенку, вас это хотя бы беспокоит.

Наверное, здорово не испытывать на себе постоянное давление и всегда быть окруженной друзьями, готовыми сделать для тебя все, что угодно.

Я предпочитаю оставаться одинокой, чем чувствовать себя одинокой в окружении друзей и подруг, которые тусуются со мной только из-за фамилии и из-за количества денег на счету в банке. Которых в данный момент у меня нет.

В руке зажат пластиковый тубус шириной с мой кулак и длиной с предплечье. Он измазан землей, что маскирует его цвет, похоже, серый. Он… невелик. В нем точно не поместились бы миллионы долларов. Но это все равно нечто особенное, нечто священное. Я не пытаюсь скрыть победоносную улыбку. Николас Кейдж в «Сокровище нации» отдыхает.

Когда ты матриарх самой богатой семьи в южном Массачусетсе, всем хочется пообщаться с тобой.

Если ты хочешь получить ответы, ищи их там, где впервые расцвела моя любовь к тебе.

– Просто я люблю тебя, только и всего. – Я тоже тебя люблю. – И мне жаль… – Тебе жаль, что ты любишь меня? – спрашиваю я и чувствую, как жар внутри меня уступает место внезапному холоду. – Нет! – Его глаза – его прекрасные небесно-синие глаза широко раскрываются. – Я никогда не смог бы об этом пожалеть. Я буду любить тебя всю жизнь. – Ты хочешь сказать, вечно? – Я смеюсь. – Я за.

Я жду, что он скажет что-нибудь остроумное, насмешливое или просто абсурдное, как может только он, но он не говорит ни слова. Он просто продолжает обнимать меня и не мешает мне обнимать его. И пока этого достаточно.

Я ощущаю стеснение в груди при мысли о том выборе, который ему приходится делать, о том грузе ожиданий, который лежит на его плечах. Этот груз неподъемен. И он продолжает нести его. Всегда. Однако это вовсе не значит, что он должен нести его в одиночку.

Я всю жизнь бежал от той судьбы, которую выбрал для меня отец, но теперь мне ясно – выбора у меня нет. Эта судьба настигнет меня, хочу я того или нет, ее не избежать. Второй раз мне это не удастся, ведь сейчас на кону стоит счастье Грейс.

За всю мою паскудную жизнь я никогда ничего не боялся – не боялся жить и совершенно точно не боялся умереть. Но появилась Грейс, и теперь я живу в постоянном страхе. Я боюсь ее потерять и боюсь, что, если я ее потеряю, то вместе с ней из моей жизни уйдет свет. Я знаю, каково это – жить во мраке, ведь я провел в нем всю мою чертову жизнь. И я не хочу возвращаться туда.

Знаешь, что делает розу такой красивой? Шипы. Она — самое прекрасное из того, что ты не можешь сжать в руке.

В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.

«Нельзя обманывать Творца Слез», — шептались по ночам дети. Они вели себя хорошо, чтоб он их с собой не уволок. И Ригель знал, все это знали: обмануть его — все равно что обмануть себя. Творцу Слез ведомо все: кажая эмоция, от которой тебя бросает в дрожь, каждый вздох, разъеденный чувством.

Как было бы здорово закупорить свои радостные ощущения в бутылку и сохранить их навсегда. Или спрятать их в наволочку и наблюдать в ночном сумраке, как они сияют, словно перламутр.

Когда живешь одними мечтами и фантазиями, учишься радоваться самым простым вещам: случайно найденному четырехлистнику, капле варенья на столе, мимолетному взгляду. А предпочтения… это непозволительная роскошь.

Любовь кроется в самых незаметных жестах.

Самый миленький ребенок в мире – это чужой ребенок.

Ты не должна рассказывать нам только о проблемах, которые можно решить.

Самое трудное – бороться с самим собой.

Говорят, после самой темной ночи наступает самый красивый рассвет. А что, если это работает и в обратную сторону? После самых счастливых моментов даже самая обычная ночь ощущается как бесконечная, полярная и полная кошмаров.