Ее рассудок заполнял пробелы, о существовании которых полиция и не догадывалась. Мишень была просто мишенью. Монстром, заслуживающим смерти. Это не интересовало Рил ни капельки. Она прикончила множество монстров. Их место занимали другие. Уж так устроен мир. Тут можно лишь постараться чуточку вести в счете. Рил сосредоточилась на других вещах. Тех, что полицейские не видели.

Ваша вторая ошибка – ее мнимый таллинский адрес, который вы внесли в учетную карточку якобы с ее слов. Вы ведь были в командировке в Таллине в сороковом, это отражено в вашем личном деле.

Определив по петлям дверцы в перегородке, что она открывается внутрь, я ее бесцеремонно пнул, прошел внутрь, взял тот стул, что не валялся, а стоял, как приличному канцелярскому стулу и полагается согласно орднунгу, вынес и поставил рядом с Линдой.

Действительно, так с тех пор и носил – серебряный крестик на солидной серебряной цепочке, придававший некоторую уверенность в жизни, что ли (хотя я бы никому в этих мыслях не признался). А в последние две недели наши с Линдой цепочки от крестиков порой спутывались так замысловато, что это служило лишним поводом для веселья и смеха...

Минут через десять они показались на равнине – бывшие сверхчеловеки, подзабывшие заветы дедушки Бисмарка и жестоко за это поплатившиеся. Картина была знакомая, такого мы уже в Германии насмотрелись: рысят табунком, высоко задрав руки, вид соответствующий, классические окруженцы: небритые, в мятых, испачканных землей мундирах с прилипшими сосновыми и еловыми иголками...

Как я и рассчитывал, священника, отца Губерта, я застал в его домике рядом с церковью – маленький был домик, одноэтажный, жилище беглого врача, где мы разместились, по сравнению с ним выглядело сущими хоромами.

Мы были уже шагах в пяти, когда что-то произошло. Я так и не понял, что. Только всю троицу буквально отбросило на пару шагов, словно сильным ударом тока или воздушной волной. Вот только неоткуда здесь было взяться току и уж тем более разрыву.

Это было незабываемое путешествие! Про Львов помню мало и смутно — там замечательные шоколадные магазины и кофейни, красивый старинный центр, в котором 25 лет назад снимали «Трех мушкетеров», а на открытии моей фотовыставки со мной все пытались говорить на украинском. А я пыталась отвечать по-русски. Это все ладно, но вот путь туда запомнится на всю жизнь!

Нетипичный день в Праге, утром — на старом еврейском кладбище, вечером — во вьетнамском районе. Почему? Не знаю. Цепь случайностей. Просто решила, я еще не была во Вьетнаме. Этот оказался ближе всего. И поехали.

Люблю я Русский музей больше остальных. Эрмитаж для меня очень туристический какой-то, шикарный, конечно, но напыщенный, и нету у меня к нему внутреннего трепета, давит сильно, наверное. «Русский» — другой по ощущениям, строгий, чуть в стороне, но на виду, отдельный, очень достойный, мой. Рвалась туда давно. Есть во мне что-то вампирское — надо мне иногда подпитываться от великого.

Жизнь на побережье начинается ближе к вечеру. Дамы влезают на платформы с каблуками, мужчины закрывают волосатые коленки цивильными брюками — и вперед, в ночную жизнь, на охоту! Самое пафосное место на Лазурном берегу — Сан-Тропе. Днем длинноногие девочки с утиными губками и избытком силикона во всех жизненно важных органах высматривают на пляже добычу.

Джоконда висит на расстоянии, чуть отгорожена, совсем небольшого размера, без ленинского прищура ее и не рассмотришь. Хотя такое впечатление, что именно Джоконда меня разглядывала, а не я ее. Причем впивалась взглядом, зная все о каждом и вроде как прощая все эти наши грешки и шалости. И не только смотрела, но и нарывалась на разговор с каждым пришедшим.

Исландия — одна из немногих стран, где книга — все еще лучший подарок. Пишут почти все и от нечего делать — зимы долгие и темные, жизнь коротка и надо успеть ее описать. Потом книжку издают малюсеньким тиражом и дарят на Рождество друзьям и соседям. Поэтому у каждого, даже самого неписучего исландца есть как минимум одна книга.

– Хорошо воспитанная юная княгиня никогда так не поступит, – сказала Марианна Васильевна, помолчала и добавила: – Хорошо воспитанная юная княгиня никогда не воспользуется бейсбольной битой. Она выйдет из машины с аксессуаром, который применяют исключительно интеллигентные дамы: с палкой для скандинавской ходьбы.

И тут меня осенило. Вот он – шанс сбежать от сумасшедшей мамаши! Если я сейчас прикинусь мальчиком, который потерял память, меня отправят в детдом. Для ребенка из нормальной семьи интернат – стресс и горе. А для меня – трехразовая еда, новая одежда, сиротам, когда их выпускают из приюта, положена комната. Это я точно знал.

Владимир пошел домой, сгибаясь под тяжестью своей добычи и думая о газе. Значит, где-то установлена емкость с отравляющим веществом? Из нее яд попадает в резервуар на двери. Володя благополучно дотащил до дома сумки. Вопрос, что делать с ловушкой, перед ним более не стоял. Он знал, как открыть дверь и не пострадать. Дело было за малым. Найти глупого, жадного подростка и отправить его в лес.

– Макс!!! Вульф в секунду оказался рядом. – Что? Я молча показала на аквариум. – Господи! – ахнул муж. – Коты! Разве они умеют плавать? Я вытащила из воды страшно недовольного Альберта Кузьмича. – Как видишь, они отлично овладели стилем кроль. И, судя по сердитому виду нашего царя, он хочет продолжать заплыв. Вылавливай остальных чемпионов.

И тут в комнату опять влетела Киса. – Маман и папан, ауф... э... э... забыла! Слово забыла! Сегодня опять на занятия пойду. Меня приняли в пенсионерки! Княгиня берет только пять девочек. Маман и папан... ауф... ауф... Ну почему я забыла? Это жуткая фото попа. Как прощаться интеллигентно? Ауф... вер... – Ауфвидерзеен, – подсказал Вульф. – Ой, точно, – обрадовалась малышка, – мерси, папан!

«Лифт отключен на время ремонта лестницы». Я заморгала, прочитала объявление второй раз, третий, потом посмотрела на соседку, которая стояла у почтового ящика в спортивном костюме и домашних тапочках, и спросила: – Сонечка, а как вы сюда попали? – По ступенькам сбежала!

Все еще верю в свою мечту. В жизнь вместе с тобой. Но если ничего не выйдет, я хочу, чтобы ты была в состоянии исправить мою ошибку. Возможно, тебе и впрямь не нужен защитник. Но ты должна защитить кое-кого ради меня.

Интересно, что будет с тем, кто потеряется в бесконечности между мирами? Возможно, его понесет дальше и выбросит на мель где-нибудь в другой Вселенной. Может быть, он вспыхнет в ночных небесах безымянной звездой.

Какое странное признание в любви. Это действительно оно или нет? Я улыбаюсь в ответ на его слова, и в этой улыбке всего поровну: радости и печали, уверенности и страха.

Всего-то одна жизнь. Разве одна единственная жизнь что-нибудь значит?

– А следы, которые вы нам показали? На этот вопрос она ничего не ответила, но тут и не требовалось ответа. По-лицейские уже догадались, что она сама нанесла себе эти удары к их приходу. Впервые Патрик задумался, все ли в порядке у нее с головой.

Когда за ним захлопнулась дверь, наступило оглушительное молчание. За-тем Агнес взглянула на Андерса с такой ненавистью, что он невольно сделал шаг вперед, чтобы не упасть навзничь. Внутренний голос советовал ему бежать, пока не поздно, но он не мог сдвинуться с места, точно ноги приросли к полу. Предчувствие будущих бед пронзило его знобкой дрожью.

– Значит, вы ее не били? – Я бы с радостью схватил ее за глотку и придушил, но не такой уж я дурак, чтобы это сделать! – То есть вы этого не делали? – уточнил Патрик. – Не делал, – сердито отрезал Кай. – Я и пальцем не тронул ее, и утверждаю, что она солгала. И меня это совершенно не удивляет. – Теперь уже голос Кая зву-чал по-настоящему встревоженно.

Осторожно он поднял крючок и открыл ставни. Он жил на нижнем этаже, но большой куст сирени заслонял окно. Выглянув в просвет, Андерс, напрягая зрение, попытался разобрать, кто стоит на улице в бледном свете луны. А когда увидел, то не поверил своим глазам.

Но самое важное: когда он исследовал легкие, в них оказалась вода. Патрик замолчал. Мартин снова всплеснул руками и удивленно поднял брови: – И что же тут такого, что не соответствовало бы выводу о несчастном слу-чае? – Там была вода из ванны. – Вода из ванны? – Да. В легких у нее была не морская вода, как следовало ожидать у челове-ка, утонувшего в море, а вода из ванны.

Словно в трансе, Лилиан поднялась со стула и пошла к прикрепленному к стене телефону. Отыскав номер в висевшей рядом книжке, она быстро набрала его. – Здравствуй, Вероника! Это Лилиан. Скажи, Сара у вас? Несколько секунд она слушала, затем выронила трубку, и та закачалась, как маятник, повиснув на шнуре. – Она к ним не приходила.

...вдруг заметил, скорее почувствовал, метнувшиеся женские тени. Две, нет, три. Бежали в сторону мельницы, прячась за кустами. Одна сильно прихрамывала. Василий присвистнул и бросился в погоню. Трудно пришлось бежать, по плавням, в тумане. Тех двоих не нагнал. Зато на хромоножке отыгрался, ух как отыгрался. В глазах почернело аж. Обычай, принятый в банде, требовал после застрелить или при

Двери распахнулись, ударил оглушительный запах пота. Этот запах был как бы визитной карточкой Лифтеров. Запах, который они культивировали: признак тяжелой работы, печать редких. Остальным полагалось пахнуть чужими, утонченно-безликими запахами. Двое стояли на пороге и благоухали. Кто-то из юнцов закашлялся, у «бабочек» заслезились глаза, Сатощи отвернулся. — С наступающим Рождеством!

— О чем ты, Фира? — Где этот мальчик, которого ты слепил? — Кого я слепил, Фира? Это мой племянник. — Муся! Я схоронила двух мужей не для того, чтобы стоять тут и слушать твою болтовню. Я видела, как ты в полнолуние копал землю у арыка… Муся, мой дед по моей мамочке тоже имел такие увлечения, хотя я бы тебя с ним даже на одном кладбище рядом не положила…

А то сколько писем и заявлений писали — в одних местах их вообще отказывались принимать, в других: «Ждите пятнадцать дней». Да через пятнадцать дней мы вообще в подъезде друг на дружке сидеть будем! А в одном месте прямо в лицо сказали: «Нам, конечно, иногда отдельные ненормальные пишут, но чтобы психи коллективное письмо написали, это первый раз».

Шутки у Бати были тяжелые и незабавные, но пацаны на всякий случай захмыкали. Не столько от шутки, сколько предчувствуя, что сейчас отпустят на завтрак, а в столовке полы теплее, не говоря уже о еде.

В детстве он думал, что эту кровать Баболя привезла из сказочного Ленинграда. Может, даже прилетела на ней, как на ковре-самолете. Захватила ее из своего Русского музея, вместе с сервизом и тяжелыми серебряными вилками и ножами, которыми она учила его пользоваться.

Майора тащили за ноги, он лопотал бессвязные фразы, вращал глазами. Курганов отодвинул стол, освобождая место, женщин загнали в угол и приказали не дышать. Майор ворочался на полу, блеял и пускал слюни.

Шперлинг перестарался. Голые тела еще подавали признаки жизни. Стонал сравнительно молодой немец с мутными глазами. Второго пришлось отодвинуть ногой, он полз к выходу.

Компания оторопела, все застыли с открытыми ртами. Шубин вышел вперед, ствол ППШ смотрел мужчине в лицо. У офицера медленно отвисла челюсть.

Немец сделал движение, словно собрался скинуть карабин с плеча, но оружие отсутствовало – оставил на крыльце перед посещением туалета. Халевич метнул нож за мгновение до его вопля.

Ждать пришлось недолго. По периметру курсировал рослый обер-гренадер с карабином «Маузер» за плечом. Отточенное лезвие саперной лопатки разрубило ключицу.

Часовой на окраине деревни кутался в рукава шинели и что-то напевал. Самое важное событие в своей жизни он пропустил. Подкрался Арсен Вартанян, сбил его с ног, несколько раз ударил ножом в горло.

Перекрестный огонь посеял панику. Двое повалились замертво. Третий присел за мотоциклом, выдернул из-за пояса гранату. Его свалил прицельным выстрелом красноармеец Карабаш. Неиспользованная граната покатилась по растоптанному снегу.

Пулеметчик в коляске дал короткую очередь, но быстро закончил - повалился носом вперед. Кровь текла на землю по стальному ободу.

Шубин ударил по сугробу. Пули вздыбили спрессованный снег, устроили поземку. «Эксперимент» удался – пораженное тело вывалилось из-за сугроба, солдат судорожно держался за простреленный бок.

Острое лезвие вошло под ребро, как нож в масло - немец поперхнулся, закашлялся. Нож рвал еще живые ткани, хозяйничал в чужом организме. Гулыгин выдернул лезвие и варежкой заткнул фашисту рот.

Завизжал шурин Сергеича, стал вертеться, но получил пулю в грудь и упокоился с миром. Сам Сергеич прожил чуть дольше, успел рухнуть на колени и открыть рот. Пуля пробила черепную кость.

Сергеич попятился к окну, чтобы выбить задом стекло. Лазаренко и Вербин бросились одновременно, схватили его за локти, Лазаренко не сдержался, двинул предателя в висок, и Сергеич распростерся на треснувшей столешнице.