Когда же сердце не готово усвоить истину, разум может зудеть сколько угодно. Его не услышат.

… и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил.

Есть люди о которых трудно сказать что нибудь такое, что представило бы их разом и целиком, в их самом типическом и характерном виде; это те люди, которых обыкновенно называют людьми "обыкновенными", "большинством", и которые действительно составляют огромное большинство всякого общества. Ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается в их всегдашней и неизменной ординарности, и которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальной и самостоятельной, не имея ни малейших средств к самостоятельности.

Но как скоро начинает мало-помалу уменьшаться
туман страсти или сквозь него невольно начинают пробивать ясные лучи
рассудка, и мы видим предмет нашей страсти в его настоящем виде с
достоинствами и недостатками, - одни недостатки, как неожиданность, ярко,
преувеличенно бросаются нам в глаза, чувства влечения к новизне и надежды
на то, что не невозможно совершенство в другом человеке, поощряют нас не
только к охлаждению, но к отвращению к прежнему предмету страсти, и мы, не
жалея, бросаем его и бежим вперед, искать нового совершенства.

...в первой молодости мы любим только страстно и поэтому только людей совершенных. Но как скоро начинает мало-помалу уменьшаться туман страсти или сквозь него невольно начинают пробивать ясные лучи рассудка, и мы видим предмет нашей страсти в его настоящем виде с достоинствами и недостатками, — одни недостатки, как неожиданность, ярко, преувеличенно бросаются нам в глаза, чувства влечения к новизне и надежды на то, что не невозможно совершенство в другом человеке, поощряют нас не только к охлаждению, но к отвращению к прежнему предмету страсти, и мы, не жалея, бросаем его и бежим вперед, искать нового совершенства

Поступка дурного не было, но было то, что много хуже дурного поступка: были те мысли, от которых происходят все дурные поступки.
Дурной поступок только накатывает дорогу к дурным поступкам, дурные же мысли неудержимо влекут по этой дороге.

Только бы всегда вовремя успеть увидать бревно в своем глазу, как бы мы стали добрее...

Странно, что такая абсолютно абстрактная вещь, как карта, сумела вернуть его — с ярчайшими подробностями — во времена, о которых он не вспоминал много лет!

Возможно, она пыталась защитить себя нарочито размытыми описаниями, но у Клема создалось впечатление, что она сама не понимала, что с ней приключилось, а если и понимала, то не намеревалась ею посвящать.

И все же брак этот был странным и очень странным – на Еленин взгляд. Брак без любви.
На чем держатся такие браки? Есть тысяча причин, это понятно, и все же…

Но представьте себе ту эпоху – у женщин не было никакой свободы в создании образа. Постоянные локоны и бигуди. Одежда была некрасивой. Все было шаблонным.

И вот, посмотрев на эту красивую и грустную женщину, я взял в руки ножницы. В конце пятидесятых никто вообще не пользовался ножницами! Я сделал ей пробор посередине головы, разделил волосы на две части и отрезал с одного края огромный кусок. Волосы с пустым звуком упали на землю. А у меня возникло ощущение, что на пол упал мертвый зародыш. И именно я был этим мертвым зародышем.

Основной противник добрых людей не злые люди, а добренькие. Да и вообще кто сказал, что зло не добренькое? Да оно, может, гуманнее добра в двести тысяч раз, как и маньяк до определенного момента добрее отца с ремнем. Поэтому если зло и придет к нам в ближайшие годы, то под маской такого глобального, вненационального, объединяющего и всеобщего добра, что мы к нему прямо все потянемся. Еще и толкаться будем в очереди на эшафот.

Хорошие гости — это те гости, которые не крутятся под ногами

Хорошо смеется тот, у кого зубы хорошие!

Дети — резонеры, и они нарочно пытаются загнать взрослых в тупик, изводя их своими бесконечными «почему». Почему надо делать это, почему надо делать то? Почему нельзя лгать?
Мой отец умел положить предел этим пустым словопрениям: «Потому что так надо», — «А почему так надо?» — «Потому что если не уймешься, получишь затрещину».

Я узнал также, какое невероятное количество различных трав может произрастать на этой земле — стоит только всмотреться в нее, лежа на лугу. На клочке не шире двух ладоней умудряются сосуществовать двадцать, а то и тридцать разных видов. Вот тогда-то я и начал восхищаться многообразием природы, изобилием форм и красок, которыми может облекаться жизнь. Тайна мироздания не абстракция. Мне предстояло расти среди этой природы целых пять лет.

Где есть лошади, там будут и мухи. Где работают мобильные телефоны, туда проползет и вездесущий паук Интернета.

Что нам делать? Как быть? Кто виноват? Ты че, больной? И скока стоит? Эти пять вопросов определяют действительность на двести лет вглубь и на триста лет
вперед. Особенно популярны вопросы три и пять

Это тело довольно прочное, девочка моя. Оно сделано с большим простором для людской любознательности. Что с ним только не делали в разные эпохи: и булавой его по голове колотили, и саблей, и алебардой, я уж не говорю про кинжалы! - сколько их торчало у меня под лопаткой, и не сосчитать. Однажды, поверишь ли, из пушки стреляли картечью почти в упор. И как у них рука поднялась, на меня, на стража-то мрака! Вот до чего доводит человеческая самостоятельность!

Никакая наука не даётся без подготовки.

В шесть часов утра весь кадровый состав городского старичья собрался у входа в магазин всякой всячины обсудить события минувшей ночи. Неведение по поводу этих самых событий нисколько не мешало им трепаться почем зря.

И Трэвис давно уже понял, что зла в нищете нет – нищета просто открывает человека злу.

Но такие парни играли, по крайней мере, в соответствии с известными законами физики. Смуглый незнакомец же играл так, точно Ньютона при рождении уронили головой.

Я тоже не говорила мужу, как меня зовут до момента, как нужно было расписываться во Дворце бракосочетаний. Не дело сообщать людям с непонятным статусом личную информацию...

Настоящий писатель-фантаст всех считает бездарями и только у себя признает скромный талант, о чем по секрету и говорит всем окружающим.

Чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не брало заложников

Мечты, мечты! Порой они стоят больше, чем явь...

В огне не горит, в спирте не тонет...

И как-то ясно вдруг понял: если он сейчас выстрелит, то выстрел этот потом ни замолить, ни залить вином нельзя будет.

. – Это ж надо так войти в роль… сверхсовременных людей. Или это уж скотство какое-то...

В древности люди лгали меньше. У них не было времени на ложь. Каждое слово означало или само действие, или намерение действия. Не было пустых слов, а раз так, то не было и мутной воды, в которой так сложно увидеть истину.

Представь себе парня, который тащит в рюкзаке сорок килограммов общего груза, не считая своих вещей, – сказал он терпеливо. – Ему кажется, что он такой мощный, на деле же рюкзак незаметно помогает нести тот, кто рядом с ним днем и ночью. По мере того как парень становится сильнее, свет слегка расслабляет руку. Вначале он помогает всей ладонью, затем четырьмя пальцами, затем тремя и, наконец, допустим, одним. И вот уже парень едва ноги переставляет. Ему (и остальным) кажется, что он выдохся и охилел. На деле же – стал сильнее.

Мрак, увы, не извне. Он внутри нас. Одна и та же череда событий для одного может стать светом, а для другого тьмой. Это аксиома.

А теперь, когда легкой жизни больше нет, что такое нынешняя жизнь? Почти пятнадцать веков бессмысленного жестокого варварства. И самое страшное в том, что человек даже не пытается подняться над своим варварством. Как будто, потерпев неудачу на избранном пути, человек не хочет и не может построить другую жизнь. Вероятно, не хочет даже попытаться сделать это. А может, человечество просто не сумело использовать свой шанс, а другого больше не будет?

— Эта снедь будет получше, чем та дрянь, которую ты таскаешь в мешке, паренек, — сказала Мэг.
Том сверкнул глазами:
— Могут настать такие времена, что ты будешь рада и этой дряни.

Неудивительно, что дети так отчаянно борются за то, чтобы стать первыми из лучших или просто лучшими. Они хотят получить ВСЕ: всю мамочку, всего папочку, все игрушки, все вкусности, все пространство.

Главное, что я выговорилась, мне было однозначно хорошо, я выпустила из себя годами копившиеся внутри моей оболочки залежи замшелого страха, тонны нерешительности, кучи пугливых сомнений и соглашательских всякого рода и племени настроений. В одночасье, сама себе не отдавая отчёта в этом, я сделалась перевёртышем. Осталось разве что проверить себя на стыд.

Наихудшая парочка противоречивых ощущений – тоска и ужас.

Время стало для меня расстоянием, как и для всех смертных, – я плыл себе по течению жизни, не желая лишний раз и пальцем шевельнуть, а если и шевелил, то вовсе не ради того, чтобы измерить какую-то там широту.

В индуистском храме я чувствую себя как дома. И всякий раз угадываю Присутствие – но не обращенное лично к тебе, как оно обычно бывает, а всеобъемлющее.

Немцы – они тоже люди! И нам как братья. Не зря ж государи себе жен с тех земель всегда брали. А теперь вдруг начали друг друга насмерть бить… Теперь они нам враги… А Господь чему учит? Возлюби врага яко брата… Так и возлюбим же их! Покончим же с войной! Замиримся! Какая важность, кто победит, они или мы? Лишь бы в мире жить.

Я сразу сказал: смотрите, берегитесь докторов – коли проведают про наше лечение, больным враз хуже станет.

Он это называл любопытством – ну, пусть так и называется, если погружение в грязь можно совершать из любопытства и не без удовольствия.

...такие предрассудки, как вера в дурное предзнаменование, осуждались ее холодноватой и высоконравственной тетушкой, однако не худо было бы, если бы рядом с юной девушкой в то время оказался кто-то не столь высокоморальный, но более опытный житейски, кто сказал бы ей, что сердце человеческое – вещун и его надобно слушать.

Все это совпадения, раздутые до нужных пределов теми, кто ищет в них выгоды или успокоения.

Все вроде бы так, как было в нашем разговоре. И в то же время наизнанку вывернуто.

Есть такая примета. Чтобы присниться человеку, который тебе приснился, нужно просто повернуть подушку другой стороной. Наверное, я никогда не узнаю, снилась ли я ему в те ночи.

Но влюбиться не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя.

Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь, - какая бесконечность! Всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!

Ограниченному “обыкновенному” человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний.