Непринужденные манеры доньи Аделы, ее небрежные, полные скепсиса замечания по поводу сильного пола были не свойственны незамужним дамам. Конечно же, она познала и любовь, и страдание; а присущая ей уверенность в себе была свидетельством суровых испытаний — он понимал это, будучи зрелым и опытным человеком. Он не осмелился бы утверждать, что она представляла собой тип женщины, так сказать, авантюрного склада. А может быть, именно таковой она и была?

— Человек ко всему приспосабливается, особенно когда у него нет другого выхода.

Черная тень шамана в увенчанной медвежьей головой шапке – но ведь шаманы не носят медвежьих шапок, а только птичьи, с перьями, да еще с оленьими рогами! – протянулась из-под ног тощего хант-мана, ложась поперек плотно утрамбованной снеговой дороги. И была в этой тени такая сокрушительная мощь, что Хадамаха враз понял – в словах этого шамана не то что он, даже его отец не посмел бы усомниться!

Третьи штаны! Третьи штаны он теряет – теперь и вернуть купцу нечего! Еще и тварью Нижнего мира обозвали! Совсем одичали эти горожане, честного Мапу от нижних чудищ-авахи отличить не могут!

– Аечка! – Хакмар кинулся к ней, но она только пихнула его локтем в грудь.
– Что ты теперь-то кидаешься? – потирая оцарапанное горло, злобно прошипела она. – Раньше кидаться надо было, а теперь меня уже Хадамаха спас! – и одарила мальчишку из-под старательно трепещущих ресниц взглядом, нежным, как пух, и горячим, как разогретый чувал.

– Донгар? – мастер шаманского слова с интересом поглядел на тощего хант-мана. – Смело, смело! Какой необычный, прямо-таки пугающий псевдоним!
– Чего? – охнул вконец ошалевший Донгар.
– Ну, выдуманное имя, под которым вы собираетесь выступать перед публикой, – пояснил Ковец-Гри. – Я вижу, вы совсем начинающий, – вскользь обронил он.

– Не было никакой истории, – трепеща языком у самого лица Хадамахи, прошипела девчонка. И на руках у нее с тугим щелчком выметнулись отливающие сталью когти.
Он не успеет обернуться! Ни в медведя, никак!
– Не было, не было, успокойся, – подоспевший Хакмар ухватил девчонку за плечи. – Успокойся, хочешь, мы тебе молока отморозим – тут молоко есть, – кивая на выкопанную в полу холодильную яму, забормотал он. – Она очень нервно… к вопросам любви и брака относится, – слегка извиняющимся тоном бросил он Хадамахе.
Тот только судорожно сглотнул, вытирая с лица горячий пот.
– Вы мне лучше сразу скажите, к чему она еще… нервно относится, – выдохнул он. – А то мои нервы могут такого и не выдержать.
– Подумаешь, – глубоко дыша, прохрипела Аякчан. – А сам-то… когда в медведя превращаешься… лучше выглядишь?
Хадамаха был глубоко убежден, что да – лучше. Но говорить об этом девчонке благоразумно не стал.

– Так что, если стражник – по улицам шляться, когда мне на голову дом рушится? – немедленно парировала она.
Хадамаха посмотрел на дом – тот был совершенно цел. Видно, бабушка успела его обратно построить.

Если я представлю себе, что жена моя ищет какого-нибудь приключения, то она так и делает; коли не представлю себе, она все же так сделает; потому будем делать, как там делают: насколько осел лягнет в стену, настолько ему и отзовется.

- И не вешай нос...Толку от этого мало.

Имена, достойные существовать, создаются сами, в свое время.

Заговор уничтожает все титулы, созданные прихотями того или иного общественного строя. Тут человек сразу занимает то место, на которое его возводит умение смотреть смерти в лицо.

Я человек независимый. Почему от меня требуют, чтобы сегодня я придерживался тех же взглядов, что и полтора месяца назад? Тогда мое мнение было бы моим тираном.

Обывателям кажется, что хорошие и правильные – только они. А остальные должны или подстроиться под них, или исчезнуть. Так вот ещё раз фиг вам. Я тоже хорошая. Хороших на самом деле много. Всяких разных.

Нет, жизнь намного хитрее всех нас, старающихся перехитрить ее. Это факт!

Ксения Беленкова "Все сюрпризы осени"

Зависть порождает глупые обиды и нелепые ссоры на пустом месте.

В маске человек становиться смелее и,кто знает,может,с ней вы решитесь на то,что без маски никогда бы себе не позволили.

Загляни в своё сердце.Только сердце дает верные ответы.

Ярослава Лазарева "Демон сакуры"

– Прекратите, звери, что вы делаете! – закричала Аякчан, пытаясь вырваться из рук держащих ее солдат.
– Зверь тут только один! – рявкнул Пыу, новым ударом в живот заставляя Хадамаху согнуться пополам, судорожно хватая ртом воздух. – И я его наконец-то поймал! А ну, пошли!

– А в чудищ-то зачем? Все эти лапы, жала… – искренне удивился Хакмар и… раскрыл ладонь. Между его пальцев, весело играя и потрескивая, танцевало Рыжее Пламя.
Хадамаха шумно сглотнул и невольно вжался в холодную стену чума. Медведь в глубине его души взвыл от ужаса.
– Не надо бояться, – поигрывая пальцами и заставляя Алый огонек перескакивать с одного на другой, сказал Хакмар. – На самом деле он ничем не отличается от Голубого.
Аякчан подошла и присела рядом. На ее ладони тоже затанцевало Пламя цвета чистого сапфира с золотистой короной по краям. Несколько мгновений оба Огонька пылали рядом, потом вдруг наклонились друг к другу – и сплелись вместе, словно обнимаясь. Перетекая от широкой ладони Хакмара к маленькой ручке Аякчан, горело сдвоенное Пламя. Мальчик и девочка, не отрываясь, смотрели друг на друга поверх него – и на лицах их играли цветные блики.
Двухцветное Пламя вспыхнуло, осыпая все вокруг искрами. Резко и одновременно Аякчан и Хакмар захлопнули ладони, повернулись спинами и разошлись по разные стороны чума, будто рассчитывая сбежать друг от друга.

– Мы закачиваем его в себя – в свое тело, а потом выбрасываем наружу таким, каким нужно, – как заученный урок, откликнулась Аякчан. – Хоть для света, хоть для тепла, хоть как вещь какую…

– Теперь что касается тебя, Донгар, – Ковец-Гри повернулся к «трупу».
– Ты не мог бы… – Ковец-Гри пощелкал артистически длинными пальцами, – играть несколько более выразительно?
– Так мертвый я, однако, – удивился Черный. – Мертвые, они тихо лежат, не выражаются. В Среднем-то мире… – после небольшой паузы добавил Донгар. – Что я, мертвых не видел?
С неприятным теплом в груди Хадамаха подумал, что черный шаман, камлающий в Нижний мир, пожалуй, видел и таких мертвых, которые не тихо и не лежат.
– А-у-у! – по волчьи взвыл Ковец-Гри. – Донгар, ты пойми… Настоящий мертвый и тут, на помосте, мертвый – это разные мертвые! Настоящий мертвый пусть что хочет делает – хоть тихо лежит, хоть… хоть по стойбищу бродит!
– Неправильно мертвому так-то себя вести, – сказал Донгар. И вот тут Хадамаха всем нутром ощутил, что этот тощий и на первый взгляд чуток придурковатый парень – действительно черный шаман! Голос у Донгара стал как стальной меч, а лицо – будто из камня. Хадамаха искренне, от всего сердца пожалел того мертвого, который осмелится в присутствии Черного вести себя… неправильно.
Но...

Как должны мы прожить свой век, если он предоставляет нам лишь две возможности: чувствовать себя либо обделенными, либо виноватыми.

Он так и не понял, что способность совершать ошибки не делает человека уродом.

Прозрачность — прекрасная вещь. Пока не начинаешь понимать, что она основана не столько на внутренней честности, сколько на отсутствии воображения.

Это правда, я действительно воскрешал мертвых, но ненадолго. С годами мне лучше стало удаваться исцеление, а трюки типа «встань и иди» — над ними нужно поработать.

В Италии я хотел быть один, в одиночестве любоваться склонами с террасами кипарисов и апельсиновых деревьев, один стоять перед торжественными храмами Пестума - да что там говорить, просто чтобы насытить радостью свою манию величия и усладить жажду одиночества, мне нужно было попытать счастья вообще никого не любить.

Моя неповторимая индивидуальность заставит их в один прекрасный день заинтересоваться и моими произведениями. А ведь это куда лучше, чем пытаться прощупать личность художника по его творчеству. Что же до меня, то я многое бы отдал, чтобы узнать все о человеке по имени Рафаэль.

Меня все чаще и чаще называют мэтром, но самое гениальное, что это мое мастерство идет исключительно от ума.

Художник в ребенке прекрасно понимает, что рисунок плох, и критик в ребенке тоже вполне отдает себе отчет в том, что рисунок плох. В результате у ребенка, который одновременно является и художником и критиком, просто не остается иного выхода, кроме как утверждать, будто рисунок отменно хорош.

- Что такое мода?
- Это все, что может стать немодным!

Чтобы добиться высокого и прочного положения в обществе, если вы к тому же наделены незаурядными талантами, весьма полезно еще в ранней юности дать обществу, перед которым вы благоговеете, мощный пинок под зад коленом.

Мы с каждым днем все больше нуждаемся в конечном пространстве.

Уж мои-то усы не будут нагонять скуку, наводить на мысли о катастрофах, напоминать о густых туманах и музыке Вагнера. Нет, никогда!

Первый сравнивший щеки молодой девушки с розой, наверняка, был поэтом, первый повторивший это, вероятно, был идиотом.

Единственное различие между мной и безумцем в том, что я не безумец.

Я ненавижу, например, военную службу, но служу. Почему я служу? Да черт его знает почему! Потому что мне с детства твердили и теперь все кругом говорят, что самое главное в жизни — это служить и быть сытым и хорошо одетым. А философия, говорят они, это чепуха, это хорошо тому, кому нечего делать, кому маменька оставила наследство.

Крохотные изменения, ничтожные на первый взгляд, вызывают ужасающие бедствия.

«Всему свое время», – подумал он. Для этой женщины времени у него не было. Да и быть не могло. Он отвел взгляд, посмотрел куда-то в землю и ссутулился. «В самом деле», – подумал он с удивлением, теперь ему ничего не стоит оставить все как есть. Он прошел мимо женщины, – он отчетливо уловил ее замешательство,...

Вы говорите об игре, где правила – не отправная точка, а место прибытия, верно?
– Черт побери, какое точное определение!

– До меня иной раз медленно доходит, – добавил он. – Мне нужно время, чтобы обдумать. Понимаете?… Мои предки – крестьяне, – продолжал он. – Люди, которые никогда не принимали решений на скорую руку. Они изучали небо, облака, цвет почвы… По этим признакам угадывали, хорош ли будет урожай, предсказывали непогоду, град и заморозки.

...чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они иногда даже любили, чаще боялись и – почти без исключений – рано или поздно начинали презирать.

...это одна и та же женщина, та самая, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто, потому что этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы, ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь,...

– Как говорят у меня на родине, к рассвету все воры прибиваются к родному дому.

Того, кто родился для познания, не оставишь невеждой.

Сколько я его знаю, он никогда не желал смотреть правде в глаза. Он думает, что все непривычное и неприятное само собой исчезнет, как только он включит радио и какая нибудь бездарь завопит во весь голос.

Эту крошечную брешь в обороне противника указало ему не зрение, а смутное безошибочное чутье. Чуть позже боевой инстинкт старого учителя фехтования руководил уже всеми его действиями с холодной четкостью часового механизма. Дон Хайме забыл о грозившей опасности и, вдохновленный внезапной надеждой, сознавая, что времени почти не остается, доверил всего себя этому инстинкту бывалого мастера. И снова, теперь уже в последний раз приготовился атаковать. Ему было совершенно ясно: сделай он ошибку в этот раз, исправить ее уже не удастся.