...жажду украсть ту книгу в ней распаляли гнев и темная ненависть. По сути дела, 20 апреля — в день рождения фюрера, — выхватывая книгу из груды дымящихся углей, Лизель была девочкой, сделанной из тьмы.

Видите ли, кто-то может сказать, что немецкий фашизм получился от антисемитизма, не в меру ретивого вождя и нации озлобленных баранов, но все это ничего бы не дало без любви немцев к одному интересному занятию:
Жечь.
Немцы любили что-нибудь жечь. Лавки, синагоги, Рейхстаги, дома, личные вещи, умерщвленных людей и, само собой, книги. Хороший костер из книг всегда был им по душе — а тому, кто неравнодушен к книгам, это давало возможность наложить руки на какие-то издания, которых иначе никак было не заиметь.

...случай всегда ведет к следующему случаю, точно как риск несет в себе новый риск, жизнь — новую жизнь, а смерть — новую смерть.

все в этом мире чем-то оплачивается. Пять минут сегодняшнего счастья – часом завтрашнего. Любовь – слезами и ревностью. Спорт – травмами и самоограничением. Прочитанные книги – зрением. Бурная эгоистичная молодость – тоскливой старостью. Приобретательство – вечной озабоченностью и страхом утрат. Успех – отсутствием времени. Карьера – мнительностью и завистью. Большой город – транспортными муками и одиночеством. Маленький город – дрязгами, затхлостью и скукой. Семья и защищенность – отсутствием свободы и назойливым шумом. Красивое тело – страхом съесть лишнюю горошину. Даже дырки от бублика не так бесплатны, как кажутся, и оплачиваются съеденными бубликами.

В отличие от людей гандхарвы помнят только то, что хотят помнить, и забывают лишь то, что хотят забыть. У вас же все наоборот. Вы помните то, что хотите забыть, и забываете все остальное

Бумага, говорят, не краснеет, уверяю вас, что это неправда и что краснеет она так же точно, как и я теперь вся. Милый Алеша, я вас люблю, люблю еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой, как теперь, и люблю на всю жизнь. Я вас избрала сердцем моим, чтобы с вами соединиться, а в старости кончить вместе нашу жизнь. Конечно, с тем условием, что вы выйдете из монастыря.

– Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты.

Всё одни и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот все равно непременно вступит и на верхнюю.
– Стало быть, совсем не вступать?
– Кому можно – совсем не вступать.

...– не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.

Когда что-то ломаешь, следует помнить: не все легко починить, особенно если испорченный предмет нельзя сдать в ремонт. Свое сердце можно вручить врачам, только они будут бессильны пинцетами вырвать из него любовь.

Вот бы знать наперед,что нас ждет...

С ума сойти! Мир и вправду перевернулся. И как быстро, и как незаметно. Все тот же учебный год. Все та же зима.

Мы работали, и мы, конечно, ошибались. Работали и ошибались. Пожалуй, мы были слишком уж самонадеянны, когда рассчитывали за одно-два поколения переделать и общественную структуру, и человеческую природу.

– Почему бедный?
– Да потому, что я уж не могу тебя любить, а после того, что случилось, сомневаюсь, что и уважать сумею.

– Социализм нельзя построить без жертв. И твой отец это когда-то понимал. Пока не принялся носиться со своей совестью как курица с яйцом.
– Вы бы лучше оборвали эту фразу раньше.
– Какую фразу?
– Социализм нельзя построить. Вот здесь и надо было остановиться. Так вернее.

Зачем слова, когда они и так уже долгие месяцы ничего не получают, кроме слов, сладких, несъедобных слов, которые не утоляют голода.

Должна же я стерпеть двух-трех гусениц, если хочу познакомиться с бабочками.

Мой друг никогда мне ничего не объяснял. Может быть, он думал, что я такой же, как он.

В нем нет ничего хорошего. Абсолютно ничего. Ни одной капли. Только злость, расчет, жажда власти и да, ни одной капли добра. Мне его больше не было жалко. А себя очень. И я начала действовать.
Шаг назад – осторожный, плавный. Стужев ничего не заметил, стоял, все так же отвернувшись, скрывая от меня свое лицо. Злится, наверное, сволочь. Просто сволочь…
Еще шаг… Замечаю, что Стужева трясет. Буквально трясет, и, поглощенный собственной яростью, он до последнего не понял, что собираюсь сделать я…
Еще шаг. Всего один.
Но находясь на грани, я не сдержалась:
– Знаешь, Стужев, может, это и глупо, но я почему-то все это время наивно верила, что в тебе есть хоть что-то хорошее…
Он не отреагировал, а я тихо сказала:
– Я ведь любила тебя, Стужев… Сама себе в этом признаваться не хотела, но любила. А ты действительно оказался сволочью.

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

– Леди Туснельда, – сказал он, и я ощутил, что он говорит вполне откровенно, – была фавориткой короля почти год.
– Это много, – согласился я.
– Да, – подтвердил он, – и потому успела нахапать от короля всего-всего. И земель, и титулов для себя и многочисленной родни, многих пристроила ко двору… В общем, ей ничего от вас не понадобится.
– Ага, – сказал я, – это хорошо, не люблю отказывать.
– А вы отказываете?
– Всегда, – признался я. – Я не собираюсь давать титул или землю за то же самое, за что служанке брошу мелкую монету. Это нечестно. А я всегда честный, если это не касается меня.

Самое важное время в жизни – настоящее мгновение, потому что прошлое минуло, а будущее еще не настало. Самый значительный человек в твоей жизни – это тот, кто сейчас перед тобой и которому ты можешь сделать или добро, или зло. Самое важное дело – в это мгновение дать человеку, который перед тобой, все, что может быть ему дано.

Таня задергалась, растеряла остатки терпения и сгоряча атаковала заклинанием Маньякус потрошилус скромного дизайнера этикеток, виноватого в том только, что он следом за ней заскочил в закрывающийся лифт. Лишь когда одушевленная слизь, в которую превратился дизайнер, просочилась в зазоры лифтового пола, Таня поняла, что немного погорячилась.

– Эй! Вам там хорошо? Проблема в том, что заклинание необратимо! Зато теперь вы сможете проходить сквозь стены и не нуждаетесь в еде! – крикнула она, постучав по лифтовому полу костяшками пальцев.

– Хорошо ли мне? Мне отлично! Скажи моей жене, что я всегда желал свободы! – надрывно отозвались из-под пола.

Настоящий мужчина не лезет в бабью склоку. Он от нее спасается.

Дуракам везет — авантюрный план мало того, что удался, да еще и в дальнейшем не возникло проблем.

Каждый человек имеет право на банальность. Все хорошее в мире – семья, любовь, нравственность, долг, устои и прочее – банально и потому прекрасно. В сущности, так называемая оригинальность – лишь одна из новых, ранее не обнаруженных граней банальности.

– Значит, вы земляки?
– Можно сказать и так, – усмехнулся Владан. – Тарик – босниец, а я боснийский серб. Для вас разница небольшая, для нас – существенная.
– Но он назвал тебя братом, – заметила я.
– Это мы там воевали, – сделал он неопределенный жест рукой. – А здесь нам делить нечего.

Наверное, это мазохизм, или сдвиг по фазе, или что-то еще, более глобальное. Ведь нормальная женщина не может столь остро реагировать на мужчину, который несколько часов тому… ну, считай, предал.

Ей нет дела до еды. И Руди, как ни жаль было это сознавать, имеет к ее плану лишь косвенное отношение. Ей нужна книга. «Свистун». Лизель претило получить его от одинокой жалкой старухи. А вот украсть — это чуть более приемлемо. Украсть его — в каком-то извращенном смысле — было почти все равно что заслужить.

....каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека.

Не одаренность, не везение, а именно наличие четко поставленной цели помогает добиться того, чего хочешь.

Никогда не отказывайся от того, что дает тебе жизнь.

Не все так просто, как кажется, но и не так сложно, как мы того боимся. Истина всегда где-то между двумя берегами

Экономические системы ничто, кодексы обычаев ничто, если они не помогают человеку следовать за своим сердцем в поисках самореализации, искать смысл вещей, создавать красоту, находить любовь. Послушай меня. Если бы появилась новая смертоносная чума, ты ведь поехала бы в самый центр эпидемии, разве нет?
— Да, но чтобы спасать человеческие жизни.
— Не говори мне такое. Это вторичная причина, твое оправдание. Ты поехала бы, прежде всего, чтобы изучить что-то, чтобы узнать, как это работает.

— Кто-то работает постоянно, кто-то время от времени. Очень многие люди работают несколько лет подряд, а затем уходят. Некоторые не работают вовсе — во всяком случае, за деньги. У них простейшие вкусы, их устраивает жизнь на наследство, — это, скажем, философы, математики, поэты. Правда, таких не очень много. Большинство людей работает хотя бы иногда.
— Диана, в Штатах теперь социализм?
— Никак нет, если под социализмом ты подразумеваешь, что заводы, магазины, фермы и прочее принадлежит правительству. Такое правительство в Новой Зеландии, и, на мой взгляд, оно работает довольно хорошо, но, по-моему, американскому темпераменту этот строй не подойдет.

Есть такая штука: элементарная человеческая вменяемость. Это когда ты можешь спокойно оставить на столике в кафе зудильник и выйти вымыть руки, зная, что подруга не полезет читать твои сообщения. Это когда не выдают секретов, не плюют в суп, не врут по мелочам в глаза; уронив одну из двух булок, не дают тебе уроненную – и так далее, до бесконечности. Так вот: у меня эта вменяемость есть, а у Жикина ее нет и никогда не было. Именно поэтому мне на него глубоко начхать.