Люди, которым выплачивают пенсии, живут вечно.

И вы забываете, что я не просто что-то такое из книжки. Я в высшей степени реальна.

Майлз, я же только вдохновляю. Зароняю семена. Не очень много. Не могу же я быть всегда именно там, где из семян прорастают цветы.

Действительно ли мы убили его или просто отказались умереть вместе с ним? Но если бы мы были с ним, остались с ним – никто бы не умер.

...я нагнулся и поставил цветы в банку. Придвигая банку поближе к забору, где ее, скорее всего, никто не пнет, я не мог отделаться от ощущения, что этот поступок принесет мне удачу или даже защитит от чего-то и что на таких умиротворяющих, дающих надежду поступках ... и строятся целые религии, возводятся целые философские системы.

Зачем марать то, что красиво, и портить то, что совершенно?

Я продрог. Наблюдение, в общем-то, пустое, если бы оно не касалось меня лично.

Мой пророк — разум, и он говорит, что умираем мы так же, как часы, когда останавливаются. Раз — и все.

В первый раз чудо потрясает до глубины души – потом оно лишь обрастает новыми впечатлениями.

Ничто – оно всегда есть.

...я мог бы при желании купить "Боинг-747" за наличные и не имею ни одной пары целых носков.

Как говаривал по утрам один мой знакомый, больше пить не буду. И меньше не буду.

Коли ты хочешь, чтоб тебя уважали, во-первых и главное, уважай сам себя; только этим, только самоуважением ты заставишь и других уважать себя.

...тебе всякое хотение запрещено, ибо ты почтовая кляча. У меня воображение, а у тебя действительность.

Он зафилософствовался до того, что разрушил все, все, даже законность всех нормальных и естественных обязанностей человеческих, и дошел до того, что ничего у него не осталось; остался в итоге нуль, вот он и провозгласил, что в жизни самое лучшее – синильная кислота.

- Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь да есть, и только что он приедет, я заставлю его объяснить это дело. Но более всего меня удивляет, что вы как будто и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже здесь и не было.

- Я низкий, я подлый человек, Ваня, - начал он мне, - спаси меня от меня самого. Я не оттого плачу, что я низок и подл, но оттого, что через меня Наташа будет несчастна. Ведь я оставляю ее на несчастье... Ваня, друг мой, скажи мне, реши за меня, кого я больше люблю из них: Катю или Наташу?

"Романтическое настроение создается с помощью изысканного сочетания ностальгических тонов"

Это был человек с честолюбием, самонадеянный и знавший себе цену. Он так и смотрел, так и говорил, как знающий себе цену.

Неужели я не понимаю, что я сам погибший человек. Но — почему же я не могу воскреснуть. Да! стоит только хоть раз в жизни быть расчетливым и терпеливым и — вот и все! Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить! Главное — характер.

— Вы не трус? — опросила она меня вдруг.
— Не знаю, может быть, и трус. Не знаю… я об этом давно не думал.

...ведь она, как ребенок, рада, что дорвалась, и, как водится, проиграется в пух. Боже!

Да, иногда самая дикая мысль, самая с виду невозможная мысль, до того сильно укрепляется в голове, что ее принимаешь наконец за что-то осуществимое… Мало того: если идея соединяется с сильным, страстным желанием, то, пожалуй, иной раз примешь ее наконец за нечто фатальное, необходимое, предназначенное, за нечто такое, что уже не может не быть и не случиться!

Может быть, перейдя через столько ощущений, душа не насыщается, а только раздражается ими и требует ощущений еще, и всё сильней и сильней, до окончательного утомления.

Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями, вот шигалёвщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма ещё не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалёвщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за шигалёвщину!

Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Расстаться даже никак нельзя: раскапризившийся и разорвавший связь друг первый же заболеет и пожалуй умрет, если это случится.

...что делать романисту с людьми ординарными, совершенно «обыкновенными», и как выставить их перед читателем, чтобы сделать их сколько-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие.

...типичность — как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальною и самостоятельною, не имея ни малейших средств к самостоятельности.

Единичное добро останется всегда, потому что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной личности на другую.

Описание слабостей персонажа неизбежно чревато саморазоблачением: читатель невольно заподозрит, что она описывает себя, — разве могло быть иначе?

Тернер приложил руку к нагрудному карману. Это стало своего рода ритуалом. Письмо на месте. Еще одна крупинка на вторую чашу весов. Вера Робби в то, что имя его может быть облечено, была такой же искренней и простодушной, как любовь.

Восхождение и падение – это сфера ответственности врача, но и литературы тоже. Робби думал о романе девятнадцатого века: безграничная терпимость и широта взглядов, неназойливая душевная теплота и холодность суждений. Обладающий подобными качествами врач сможет противостоять чудовищным ударам судьбы и тщетным, смехотворным попыткам отрицать неизбежное; он уловит едва заметный пульс, услышит затухающее дыхание, почувствует, как начинает холодеть рука мечущегося в горячке больного, и осмыслит все, как умеют лишь литературные и религиозные учителя, ничтожество и благородство человечества…

Воображение само по себе источник тайн: начиная писать рассказ, нельзя было никому ничего говорить.

Если бы только удалось удержаться на гребне, - подумала она, - можно было бы разгадать секрет самой себя, той части себя, которая на деле за все отвечает.

Слова. Зачем им вообще надо существовать? Без них ничего этого бы не было. Без слов фюрер — пустое место.

Мой невинный пыл моментально остудил его возбуждение; при виде моего тела он упал на колени не от счастья, но от раскаяния. С тех пор его акт любви был актом покаяния для нас обоих — холодное неудобное соитие, будто сошлись два локомотива. После зачатия ребенка прекратилось даже это.

…надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди – либо аркан на шее, либо пуля в затылке.

А значит, у нее судьба быть брошенной, разведенной, обвиненной в прелюбодеянии. Им занимаются почти все, но грешить и быть прилюдно обвиненной в грехе – разные вещи.

Заглянув в свою душу поглубже, Жанна поняла, что больше, чем действительно официальное положение королевской фаворитки, ее беспокоят две вещи: как не потерять самого Людовика, без которого жизни уже не мыслила, и то, как быть с Шарлем. Она не представляла, как сможет сказать мужу о своей измене…

Нет лучшего способа обрести любовь подданных, чем выигранная, даже совершенно ненужная война.

Когда тебе что-нибудь втемяшится в голову, начинаешь лгать самому себе. Говоришь, что все остальные неправы, а ты прав.

Я был честным человеком, и меня за это ненавидели.

Здесь такой же мир, и нам предоставлена вторая попытка. Почему? Об этом нам никто не сказал. Но ведь и на Земле никто не объяснил нам, почему мы там очутились. На той Земле. С которой прилетели вы. И откуда нам знать, что до нее не было еще одной?

Этот мир таков, каким ты его создаешь.

В нашем мире мы потеряли звезды, несмотря на все усилия, направленные на то, чтобы достичь их.

У человека может быть много двоюродных братьев, самых разных,..и никому это не в хулу. Только не надо водиться с ними, если они неприятные и злые.

Только кроткий и великодушный любит себя с большим правом, чем властный.

Делить свое сердце она не умела.

Людей, знающих, что они хотят сказать, и умеющих сказать это, десяток на пенни.

Я иногда думаю, что было бы гораздо лучше для нас обоих, если бы мы были совсем другими людьми.