…пером добудешь больше, чем шпагой.

Там она выглядела такой боевой девчонкой, что эта ее боевитость внушала ему опасение за ее судьбу. Здесь же была совсем другая – продрогшая, подавленная страхом перед тем, что... кажется, будто кто-то ходит по крыше! Типичные детские страхи... А он-то думал, что она вполне взрослая и даже в чем-то сильнее его…

Вид у неё и в самом деле был впечатляющ. Настолько, что даже Мэри незаметно покрутила пальцем у виска – её предполагаемая свекровь стала похожа на пациентку клиники Кащенко, изображающую лягушку, надутую через попу.

– Можно подумать, – выпалила уязвлённая Полина, – что к вам каждое утро приходят девушки и просят о помощи!
– А можно подумать, что нет, – странно гоготнул хозяин. – Хотя, конечно, спасти от мутантов ещё не просили.

Личная жизнь у меня пунктирная – есть, но никакой стабильности.

…когда на карту поставлено самолюбие да еще примешивается тщеславие, кто окажется способным вразумить человека?

Дружба - это дружба. Она всем необходима. Как это - жить и ни с кем не общаться?

Саша первым делом посмотрел ей в глаза и не увидел в них ни единого намека на красоту. На то, что он привык считать красотой. Глаза Оксаны были оловянными, и в них, казалось, постоянно работал денежный счетчик, как в такси…  

– Вот уж точно говорят – тупые, как средние! Чего орете? Мэнква не видели?
– Видели, – губы у Хакмара тряслись. – Потому и орем.
– От радости, однако? – переспросил старик. – Ну коль видели, так лезьте тогда. Эй ты, подсади их! – подпрыгивая у великана на шее и колотя его по темечку здоровенной палкой, заорал старик.
Мэнкв шумно вздохнул, тяжело, как гора, опустился на колени… и протянул к мальчишкам лапу. Волоча за собой Хакмара, Донгар рванул в сторону.
– Ай-ой! Коль передумали к Хожиру ехать, так и скажите! – крикнул старик. – А нет, так садитесь, не то и впрямь не поспеем! – с тревогой поглядывая на Хакмара, проворчал он.
– На что садиться, дедушка, это же мэнкв! Он же нас сожрет! – в панике завопил Донгар.
– Как это – сожрет? – возмутился старик. – Кто ж ему даст? Мэнквам мяса и вовсе не дают – они ж от него дуреют! Ни дров потом на них не навозишь, ни верхом не поедешь.
– На мэнквах дрова возят – точно, все наоборот, – простонал Хакмар, обвисая на руках у товарища.

– Мало того что стойбищный, еще и припадочный?

– Говори быстро – кто сделал тот лук, у обочины?
– Я.
– А меч твой кто ковал?
– Тоже я…
– За что тебя жрицы ищут? – влез племянник.
Мальчишка поднял на него глаза:
– Оно тебе надо?
– Ты, мелочь, – повежливей с воином! – для острастки замахиваясь луком, рявкнул племянник.
– Ты меня на сколько старше – Дня на три – на четыре? – несмотря на прижатый к горлу меч, наглый парень презрительно сощурился. – Дай мне меч – и поглядим, какой ты воин!

– А дальше худо у Черного пошло, – покачала головой Чикыш. – Девки побеждать начали. Ну, Кайгал и принес своего друга нижним духам в жертву. В обмен на помощь, – равнодушно закончила она.

– Как… в жертву? – Этого не может быть!

– А так – чик, и все! – Чикыш полоснула себя ребром ладони по горлу. – Только взаправду если – так вранье все это! – так же равнодушно добавила она.– Духи-то и оленем бы налопались. А дружка своего Донгар из-за девки на жертву пустил. Из-за первой из голубоволосых.

– Ах! – опустившая руки жрица довольно улыбалась. – Значит, механический «черный кузнец» – это все-таки вы.

– Просто шутка! Чудацкая детская шутка, не можете же вы принимать всерьез… – запротестовал отец.

– И настоящий – тоже вы! – не слушая, выкрикнула жрица. – И это вовсе не шутка!

Неразделенная влюбленность — это ад. Единственный ее плюс — то, что рано или поздно она проходит. В то же время благосклонно принимать эту самую влюбленность, не испытывая ответных чувств, как-то, простите, подло. Хотя довольно часто из этого вырастают вполне благополучные семейные истории. И чаще всего держатся они на привычке, сцементированной годами. Замена счастию она.

— Это мое личное дело.
— Не может быть личных дел в пятнадцать лет!

Я любила любовь и слова, имеющие к ней отношение: нежный, жестокий, ласковый, доверчивый, непомерный, — и я никого не любила.

При этом он напустил на себя рассеянный вид: так делают все молодые люди, рассказывая о своих родителях, чтобы как можно яснее показать, насколько далека от всего этого их собственная настоящая жизнь.

…из стражников получаются самые лучшие мятежники,…

— Бессмертие, конечно, хорошая штука, но вечность — это очень долго, а жернова тяжелые, поверь.

Ветер — вечный союзник всех мужчин — тщательно свистел в ушах и уносил резкий звук женского голоса куда-то в сторону, к скалам. Недосуг Хилу сейчас болтать…

Мы ведь с сетями и мозгами, а они — твари безмозглые и безрукие. Должно равновесие быть во всем. Ты его блюдешь, а оно потом — тебя, чтобы, стал быть, и для тебя сыскалось в мире чудо и благодетельство от более сильного. Усёк?

Он пошел на войну, чего никто от него не требовал. Он это сделал, чтобы освободить нас от себя, от своего воображаемого гнета. С этого начались его безумства. С каким-то юношеским, ложно направленным самолюбием он разобиделся на что-то такое в жизни, на что не обижаются. Он стал дуться на ход событий, на историю. Пошли его размолвки с ней. Он ведь и по сей день сводит с ней счеты. Отсюда его вызывающие сумасбродства. Он идет к верной гибели из-за этой глупой амбиции. О если бы я могла спасти его!

Все бытовое опрокинуто и разрушено. Осталась одна небытовая, неприложенная сила голой, до нитки обобранной душевности, для которой ничего не изменилось, потому что она все время зябла, дрожала и тянулась к ближайшей рядом, такой же обнаженной и одинокой.

Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, питалось, упивалось всю жизнь ваше сознание. Вашей душою, вашим бессмертием, вашей жизнью в других. И что же? В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего.

Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны! Так зачем подменять её…

Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит тебе несчастие.

— Бивуачность нашего жилья действительно фальшива и взвинчена. Ты глубоко права. Но не мы её придумали. Угорелое метание — участь всех, это в духе времени.

Я хочу, чтобы твой мир начинался с меня и мною же заканчивался.

- Недаром говорится - когда подслушиваешь чужой разговор, ничего приятного для себя не услышишь.

Он берет меня за руку и тянет в свои объятия; я охотно подчиняюсь ему, ведь это самое любимое место в целом мире.

Злоба — это хорошо. Злоба лучше, чем слезы.

Иногда приходится перецеловать немало лягушек,прежде чем встретишь принца.

Никого нельзя убивать, даже тех, кто этого заслуживает.

Расплавьте все ружья! — подумал я. — Переломайте ножи, сожгите гильотины, но и тогда злобные душонки будут писать письма, способные убивать.

Наверное, сумасшествие – не такая плохая вещь, если оно позволяет человеку считать себя счастливым, когда на самом деле он несчастен.

Какими опасными орудиями бывают письма! Хорошо, что они теперь выходят из моды. К письму возвращаются еще и еще, его толкуют то так, то эдак, оно будит фантазию, родит мечты, оно преследует, оно служит уликой.

Почти любая повесть о наших делах комична. Мы безгранично смешны в глазах друг друга.

Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви

Шторм за окнами стих, но моя персональная буря бушевала вовсю. Мне хотелось заглушить чувства, забыть обо всем.

Мы слишком добропорядочно обходимся со смертью: едва она наступает, мы хорошенько упаковываем ее в черный ящик и укладываем в землю. Мы от нее избавляемся. Или прихорашиваем, приукрашиваем и выставляем на обозрение в бледном свете электрических ламп, трансформируем ее, пытаясь заморозить.
Мне кажется, надо было бы отвозить покойников на берег моря, оставлять ненадолго на солнце, так ими когда-то любимом, в последний раз класть на землю, пока они с ней еще не смешались. Но — нет, их наказывают их же собственной смертью.

…боги тут же принялись обсуждать, что же нужно людям и богам – власть, победа или женщины. К единому мнению так и не пришли, правда, мужская половина Олимпа решила, что лучше бы все сразу.

Это не у вас в деревне, тут совесть никого мучить не будет. Это у вас там все всех знают, и переспавший как честный человек обязан жениться, не то его родня невесты вилами забодает. А у нас тут никто никому ничего не должен.

Он же единственный наследник. А тут такое счастье, холостое и в открытом доступе. Вот они и потянулись, как акулы на требуху. Ну, в смысле, как пчёлы на мёд.

Испытывать без конца новые желания, имея притом возможность их осуществить, — в этом несомненно кроется одна из форм счастья. Но не единственная. Не испытывая и тени каких-либо желаний, Зефирен Ксирдаль был вполне счастлив.

...За безупречностью их внешнего вида скрывается пустота. Они живут по законам, которые диктует им призрачный глянцевый мир. Для них муж – это банкомат, дом – дизайнерский интерьер, окружающие люди – лишь шанс приобрести ту или иную выгоду. Отточенные жесты, томный взгляд из-под нарощенных ресниц, грациозная походка – все это доведено до совершенства, но в чем смысл такой красоты?

Такова история. Если начинается война, то, увы, в конце ее не важно, кто прав, а кто виноват. Главное — кто победил, а кто проиграл.

— Раз мне суждено было спастись, то моим спасителем должны были быть вы,…

Так катилась его жизнь от песни к песне, со свадьбы на свадьбу, с пира на пир, и незаметно старость подкралась.

– Тетеньку жрицу едят! – заслышав рев и вой за стенами, перепуганно завопил Донгар.
– Приятного аппетита, – бездумно буркнул Хакмар.