21 мая, 2018

Прочти первым: «17 потерянных»

Отрывок из романа Новы Рен Сумы

Прочти первым: «17 потерянных»

 

24

Натали гадала, что она еще унаследовала от своей матери, кроме физических особенностей, какие большинство детей получают от родителей через ДНК: цвет глаз, структуру волос, горбинки на носу, лишний вес на бедрах. Было ли у нее от матери что-то еще — то бушующее пламя, что большей частью пряталось глубоко внутри, но как-то раз заставило ее схватить на кухне нож и вонзить его, без предупреждения, в грудь храпящего в ее постели мужчины?

Может, подобная ярость является генетической и присуща Натали от рождения?

У тебя мамины глаза.

У тебя мамино умение обращаться с разделочным ножом.

Натали боялась, что оно может проявиться в любую минуту. И обрушиться на нее, как ледяной ураган, ставший, по сути, ее судьбой. Застить ей глаза, сковать язык и образовать ледяную корку глубоко под ногтями. Сделать ее тем, чем прежде она никогда не была. Заставить совершать ужасные вещи.

Но я не чувствовала этого в ней, а уверена, что почувствовала бы, раз уж она позволила мне отправиться в путешествие по себе — по своим желаниям и мыслям, и болевым точкам, и сожалениям, и интересам. Я нырнула в ее сознание, будто примерила на себя чужое платье. И оно пришлось мне впору, хотя и сидело не идеально.

Я не думала, что она пришла для того, чтобы сделать мне больно. Она хотела лишь поговорить.

Рассказать мне о себе.

Натали рассказала обо всем, что случилось с ней до того момента, как она исчезла.

О прошлом, которое я могла видеть, испытывать, о котором могла размышлять. И я могла медленно прокручивать перед глазами самые последние внезапные и стремительные события — аварию и то, как машина кружилась по льду, круша бордюр и налетая на дорожное ограждение. Сделать паузу и зависнуть над чем-то первым попавшимся. И попробовать уследить за происходящим, разобраться в нем. И только «потом» оказалось мне совершенно недоступно, в нем не было ни единой щелочки, куда я могла бы заглянуть.

Возможно, потому, что ей самой было очень и очень тяжело видеть это.

Она рассказала мне о Лиле, устроившей вечеринку в только что обустроенном подвале дома ее отца. И сказала, что ничего бы не случилось, если бы не эта вечеринка, на которую Натали даже не была приглашена, поскольку их с Лилой нельзя было назвать подругами. И все же она отправилась на нее из-за одного мальчика. Если бы она не подала ему бургер и картошку фри в «У Мюррейз», где работала официанткой два раза в неделю, если бы он не схватил ее за кисть, когда она проходила мимо его столика, и не бросил на поднос салфетку, на которой неряшливым мальчишеским почерком было накорябано — Цыпка, ты секси. Не хочешь после работы рвануть на вечеринку? Дай мне знать — и стояла подпись (Пол), то она не преследовала бы меня в туалетах и не нашептывала бы на ухо свою историю. А сидела бы себе дома, живая, и я ничего бы о ней не знала.

Она хотела, чтобы я поняла, каково ей приходилось там, где она жила. Что там было ужасно скучно, особенно зимой, если ты не могла позволить себе кататься на лыжах. Наверное, она ненавидела Лилу — в раздевалке после урока физкультуры услышала от нее, что она психопатка, как и ее мама, а в коридоре, вдали от глаз учителей, Лила дала Натали понять, как она относится к психопаткам. У этой девушки имелись когти.

Но она отправилась на ее вечеринку. А куда еще можно было пойти?

Подъем в гору обошелся без происшествий. Когда они очутились на горной дороге, еще даже не начал идти снег. Но к тому времени, как они начали подбираться к вершине, высматривая указатель на подъездную дорожку к дому родителей Лилы, небо затянула плотная белая простыня.

Поскольку пригласивший ее парень был за рулем — «Мустанг Купе» 65-го года, черный и словно масляный в темноте, — она села спереди и могла игнорировать взгляды его друзей. Они были местными, как и она, и им всем была известна история ее матери.

Но Пол откуда-то приехал и не имел о ней ни малейшего понятия.

Для вечеринки не было особой причины, просто отец Лилы разрешил им собраться в наконец-то готовом подвале. Вот почему все пустились в путь вверх по Плато-роуд, несмотря на то, что ожидался снегопад. Дом Лилы располагался на самой вершине горы, к нему вела экстремальная ледяная подъездная дорожка, ответвлявшаяся от основной дороги, на которой приходилось парковать машины, а затем те, кто был в кроссовках, должны были буквально катиться по льду ко входу в дом. Но у ее отца был битком набитый бар и бильярдные столы на нижнем этаже, устланном ковровым покрытием. И звуконепроницаемая дверь наверху лестницы, запирающаяся изнутри, так что родители не могли проверить, как обстоит дело с выпивкой, до утра.

Это Тим, хиппи, принес таблетки. И это Тим, хиппи, настоял на апельсиновом соке, сказав, что витамин С способен усилить кайф. Это Джанетт сказала, что где-то поблизости есть магазин. Это Пол вызвался смотаться туда.

Вот так Пол, и Тим, и Джанетт, и Натали снова оказались в машине. Так Натали поскользнулась на льду, который теперь падал с неба, и ухватилась за первый попавшийся твердый предмет — капот машины, и так «молния» ее куртки поцарапала его.

Пол впустил ее в машину, но на этот раз усадил сзади.

Они ехали по дороге, когда начал действовать наркотик, по узкой дороге, огибающей край горы, ослепленные летящим с неба снегом. Капот машины был таким же белым, как небо, таким же белым, как ветровое стекло. Все было белым-бело.

Невозможно сказать, сколько времени пройдет до начала действия наркотика, сказал им Тим, но не так уж чтобы совсем мало, может, полчаса, и их начнет постепенно, очень нежно накрывать, и никто ничего не почувствует до тех пор, пока...

Джанетт улыбнулась и сказала, что уже чувствует это. Черт побери, она чувствовала это.

17 потерянных 17 потерянных Нова Рен Сума Купить книгу

Пол, сидевший за рулем, сбросил скорость, и машина почти что поползла. Он обратился через плечо к Натали, сидевшей сзади, совсем забыв, что она поцарапала его машину:

— Эй, ты чувствуешь это? — Словно у них было одно тело на двоих и чувствовали они одно и то же.

Она ответила, что чувствует. Она сказала всем в машине, что чувствует. Но на самом деле чувствовала совсем другое. Что было очень холодно, поскольку Пол не удосужился прогреть машину, прежде чем тронулся с места, а еще потому, что одно из окон было разбито. Еще она чувствовала, что у нее начинается головная боль — в машине слишком сильно пахло бензином. Может, протекал бензобак?

Все это не было вызвано наркотиком. Она была совершенно трезвой.

Никто не знал, что Натали спрятала таблетку, которую дал ей Тим, в карман. Она не знала и никогда не узнает, что значит «улететь», как Тим называл это белым зимним вечером на горной дороге.

Они не поняли, что она притворяется. Снег казался Джанетт смешным, и Натали сделала вид, что ей тоже смешно смотреть на него. Тима загипнотизировало виниловое сиденье автомобиля, то, какое оно мягкое, удобное и красивое, и Натали долго и усиленно созерцала его идеально гладкую поверхность.

Пол продолжал смотреть на нее вместо того, чтобы глядеть на дорогу, и ей хотелось сказать ему, чтобы он обратил внимание на другие машины, и на ледяные участки, и на крутые повороты, которые могли стать причиной того, что машина слетит с дороги.

Ей также хотелось спросить, не заехали ли они слишком уж далеко? Что за магазин может располагаться у самого начала подъема в гору?

Но если бы она сделала это, то разоблачила бы себя, признала, что не глотала таблетку. Что солгала.

А дело было в том, что она не хотела терять контроль над собой. Не хотела путать реальность с иллюзией, а именно это, как поведал Тим новичкам в этом деле, должно произойти с ними после того, как наркотик попадет в кровь.

Натали не хотелось изведать ничего такого, особенно при условии, что она находилась не среди друзей.

Ей не хотелось терять контроль над собой.

Не различать, где реальность, а где нет.

Это было бы слишком. Все равно что смотреть на свои руки и видеть, что они превращаются в руки матери. Как смотреться в зеркало, а Натали с тех пор, как огласили приговор — два пожизненных заключения, — делала это каждый божий день, и заглядывать тем самым в глаза женщины, способной сорок семь раз вонзить нож в живот мужчины, а затем загрузить его — в спортивных носках, с теннисной ракеткой — в машину и оставить у двери дома жены, с тем чтобы она обнаружила труп в воскресенье утром, когда выйдет забрать свежую газету.

Натали не знала, на что способна, имея матерью такую женщину, и потому не могла позволить себе поступать так, как поступают другие.

Не могла позволить себе допиться до такого состояния, чтобы взобраться на стойку бара в комнате для отдыха в подвале и броситься лицом вперед в объятия того, кто поймает ее, как это сделала Лила до того, как они отправились за апельсиновым соком.

И тем не менее, будучи трезвой, Натали дала уговорить себя поехать в магазин на «Мустанге» Пола. И она была трезвой, когда Джанетт повернулась к ней в автомобиле и сказала, словно только что заметила ее: «Натали Монтесано? Натали, это ты?» Зрачки Джанетт стали похожи на две черные монеты, огромные по сравнению с сократившейся в размерах радужной оболочкой. Она не бормотала, но говорила так, будто разучилась пользоваться языком. «Подожди. — Казалось, она смутилась. — Подожди. Почему мы тебя не любим?»

И этого было достаточно. Хорошее настроение, открытость, предвкушение приключения из-за того, что она согласилась отправиться в автомобильную поездку снежной ночью, все это оставило Натали. И на смену пришло высокомерие. Приправленное яростью. Переплетенное с ненавистью.

Возможно, в конце-то концов у нее внутри имелась какая-то частица матери. Но она не принуждала ее хватать острый предмет и вонзать в ближайшую грудь — в машине можно было выбирать из трех сердец. В Натали не бушевали подобные страсти, все было куда спокойнее. И потому она не боялась. Ни за себя, ни за кого-то еще.

Ей было безразлично, погибнут они все этой ночью или нет.

То, что она сделала, было сделано без размышлений, без обдумывания в течение долгих лет: она выкинула руку вперед и сказала:

— Осторожно! Машина!

Никакой машины не было. Была всего одна машина — та, в которой ехали они, содрогнувшаяся, когда Пол резко затормозил, а потом заскользившая по льду. Скоро старый «Мустанг» подался в сторону, не желая ни ехать прямо, ни поворачивать. И было дорожное ограждение и расстояние до него — одно лишь воздушное пространство и никаких деревьев.

В какой-то момент, до того, как машина ударилась об это ограждение, конечно же, запомнившееся ей, она вдруг ясно увидела то, что происходит, и то, что произойдет, и осознала все до такой степени остроты, о возможности которой не подозревала.

Глядя на надвигающееся на них ограждение — и, кроме того, на зияющую перед ними пропасть, — она закричала. Она кричала точно так же, как кричала жена мужчины, нашедшая мешок с его телом, так, как кричит безумная женщина, разрывающая кишки лгущего и изменяющего ей мужчины. Она кричала, а машина, содрогнувшись, остановилась.

Она продемонстрировала мне, как кричала тогда, и у меня несколько дней звенело в ушах.


Поделиться с друзьями
Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 5054  книги
Получите книгу в подарок!
Оставьте свою почту, и мы отправим вам книгу на выбор
Мы уже подарили 5054  книги
Нужна помощь?
Не нашли ответа?
Напишите нам