Рассказываем, как биография стала поэтическим инструментом
Стихи Владислава Ходасевича кажутся сдержанными и лаконичными. Но за строгостью формы стоит множество аллюзий и личных переживаний.
«Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда», — писал Ходасевич в своих мемуарах «Некрополь». И сам сделал свою биографию художественным инструментом.
Многие поэтические тексты Ходасевича невозможно до конца понять без знакомства с его жизнью: слишком тесно в них переплетаются реальные события, культурные аллюзии и попытка осмыслить одно через другое.
Рассказываем о пяти стихотворениях поэта, а заодно — о главных вехах его судьбы.
Не матерью, но тульскою крестьянкой
Еленой Кузиной я выкормлен.
Она Свивальники мне грела над лежанкой,
Крестила на ночь от дурного сна.
Она не знала сказок и не пела,
Зато всегда хранила для меня
В заветном сундуке, обитом жестью белой,
То пряник вяземский, то мятного коня.
Она меня молитвам не учила,
Но отдала мне безраздельно всё:
И материнство горькое свое,
И просто всё, что дорого ей было.
Лишь раз, когда упал я из окна,
Но встал живой (как помню этот день я!),
Грошовую свечу за чудное спасенье
У Иверской поставила она.
И вот, Россия, «громкая держава»,
Ее сосцы губами теребя,
Я высосал мучительное право
Тебя любить и проклинать тебя.
В том честном подвиге, в том счастье песнопений,
Которому служу я каждый миг,
Учитель мой — твой чудотворный гений,
И поприще — волшебный твой язык.
И пред твоими слабыми сынами
Еще порой гордиться я могу,
Что сей язык, завещанный веками,
Любовней и ревнивей берегу...
Года бегут. Грядущего не надо,
Минувшее в душе пережжено,
Но тайная жива еще отрада,
Что есть и мне прибежище одно:
Там, где на сердце, съеденном червями,
Любовь ко мне нетленно затая,
Спит рядом с царскими, ходынскими гостями
Елена Кузина, кормилица моя.
1922
Скорее всего, в каждой строчке этого стихотворения отражается судьба его героев. Владислав Ходасевич был шестым и очень поздним ребенком. Мать — еврейка, воспитанная в католической семье, отец — поляк. Отсюда и утверждение своего «мучительного права» «любить и проклинать», то есть работать в лоне русской культуры. Происхождение для Ходасевича было важной частью его личности.
Новорожденный Владислав-Фелициан (полное имя будущего поэта) был настолько слаб, да еще и с типуном на языке, что кормилицы не хотели тратить на него время, считая, что малыш все равно умрет. Согласилась только Елена Кузина, которая отдала собственного ребенка в приют, где тот вскоре и умер (отсюда строка про горькое материнство). Кузина действительно была неграмотной тульской крестьянкой («не знала сказок и не пела»), но искренне любила маленького Владю. «Грошовая свеча» тоже имела место в их жизни, как и падение из окна, после которого будущий поэт чудом выжил.
«Няня меня одевает, и мы на извозчике отправляемся прямо к Иверской. Няня ставит свечу и долго молится и прикладывается ко всем иконам и меня заставляет прикладываться. Не зацепись я за желоб, пролетел бы целый этаж и мог сильно разбиться, если не насмерть».
Владислав Ходасевич, автобиографический очерк «Молодость»
Открытым остается вопрос про Ходынское поле. Мы не смогли найти доказательств того, что Елена Кузина погибла в этой страшной давке и «спит рядом с царскими, ходынскими гостями». Но и отрицать этого, принимая во внимание всю правдивость предыдущих строк, тоже не можем.
Леди долго руки мыла,
Леди крепко руки тёрла.
Эта леди не забыла
Окровавленного горла.
Леди, леди! Вы как птица
Бьётесь на бессонном ложе.
Триста лет уж вам не спится —
Мне лет шесть не спится тоже.
1921
Это стихотворение написано ровно через шесть лет с момента гибели близкого друга Ходасевича — поэта и переводчки Самуила Викторовича Кисина (Муни). Они познакомились в 1906 году и с тех пор «прожили в таком верном братстве, в такой тесной любви» которая позже казалась Ходасевичу «чудесною». Муни стал одним из героев его книги воспоминаний «Некрополь» и человеком, спасшим его от гибели:
«Однажды, осенью 1911 года, в дурную полосу жизни, я зашел к своему брату. Дома никого не было. Доставая коробочку с перьями, я выдвинул ящик письменного стола, и первое, что мне попалось на глаза, был револьвер. Искушение было велико. Я, не отходя от стола, позвонил Муни по телефону.
— Приезжай сейчас же. Буду ждать двадцать минут, больше не смогу. Муни приехал».
А вот у Ходасевича приехать возможности не было. В 1914 году Муни был мобилизован и служил делопроизводителем в головном эвакуационном пункте, а двумя годами позже — застрелился во время приступа депрессии.
«В одном из писем с войны он писал мне: „Я слишком часто чувствую себя так, как — помнишь? — ты в пустой квартире у Михаила“», — вспоминал Ходасевич.
В первой части стихотворения речь идет о леди Макбет. В культуре она стала символом человека, испытывающего острое чувство вины. Вероятно, Ходасевич так и не смог простить себе смерть друга.
Нет, молодость, ты мне была верна,
Ты не лгала, притворствуя, не льстила,
Ты тайной ночью в склеп меня водила
И ставила у темного окна.
Нас возносила грузная волна,
Качались мы у темного провала,
И я молчал, а ты была бледна,
Ты на полу простертая стонала.
Мой ранний страх вздымался у окна,
Грозил всю жизнь безумием измерить...
Я видел лица, слышал имена -
И убегал, не смея знать и верить.
1907
Это стихотворение вошло в первую книгу Владислава Ходасевича «Молодость» (1908). Позже поэт считал этот сборник слишком юношеским и не видел в нем большой ценности. Однако для исследователей его творчества и книга, и обстоятельства, при которых она увидела свет, крайне интересны.
Трагичность существования — главный мотив «Молодости». Творчество, любовь, жизнь, природа, само течение времени: трагично все, и к этим мыслям юного поэта привел первый в его жизни развод. В 1905 году Ходасевич женился на юной красавице Марине Рындиной. Этот брак подарил поэту не только темы для светлых лирических стихотворений (они есть в сборнике), но и некоторый статус: Марина была богатой наследницей. Однако эксцентричная и обласканная вниманием общества девушка скоро разочаровалась в своем неказистом и болезненном муже и увлеклась Сергеем Маковским, сыном художника Константина Маковского. Развод в Российской империи допускался только при доказанной измене одного из супругов. При этом изменившему нельзя было вступать в брак три последующих года.
Для того, чтобы любимая женщина не запятнала свое имя, Ходасевич выдумал любовницу и взял вину на себя. Общество, не знакомое с этой четой столь близко, вероятно, даже поверило. При всей болезненности и нестандартной внешности поэт до конца жизни пользовался успехом у женщин. В 1910-1911 годах у него был роман с художницей, танцовщицей и красавицей Евгенией Муратовой. Позже он фактически увел невесту Анну Чулкову-Гренцион у своего друга Александра Брюсова (младшего брата поэта Валерия Брюсова). Спутницей Ходасевича в эмиграции стала писательница и поэтесса Нина Берберова, сохранившая после развода его бумаги и много сделавшая для его посмертной славы. А четвертой женой поэта стала Ольга Марголина, близкая подруга Берберовой. В 1942 году, уже после смерти Ходасевича, Ольга погибла в концлагере.
Проходит сеятель по ровным бороздам.
Отец его и дед по тем же шли путям.
Сверкает золотом в его руке зерно,
Но в землю чёрную оно упасть должно.
И там, где червь слепой прокладывает ход,
Оно в заветный срок умрёт и прорастёт.
Так и душа моя идёт путём зерна:
Сойдя во мрак, умрёт — и оживёт она.
И ты, моя страна, и ты, её народ,
Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год, —
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путём зерна.
За всю творческую жизнь у Ходасевича набралось всего шесть сборников стихотворений (переводы, мемуары и критические статьи мы здесь не учитываем), причем последний стал антологией, в которую вошли предыдущие книги. Среди остальных пяти особняком стоит сборник «Путем зерна» (1920), озаглавленный по одноименному стихотворению. Литературовед Сергей Бочаров считал, что «книга эта впервые открыла большого поэта». Вероятно, тексты, написанные в переломные для страны (да и для всего мира) годы, для настоящего поэта просто не могли получиться другими.
Ходасевич искренне принял революцию. По словам поэта и историка литературы Валерия Шубинского, он изначально, хоть и не безоговорочно, был на стороне большевиков. После их прихода к власти некоторое время сотрудничал с новым правительством: был секретарем третейского суда, преподавал в литературной студии московского Пролеткульта. В конце 1910-х годов он работал в репертуарной секции театрального отдела Наркомпроса, а затем возглавил московское отделение издательства «Всемирная литература», созданного Максимом Горьким.
Свое отношение к переменам в собственной стране он и показал в стихотворении «Путем зерна», где и душа лирического героя, и народ вынуждены умереть, чтобы переродиться. По одной из версий, идея стихотворения и название сборника связаны со словами из Евангелия от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода».
Роман с революцией у Ходасевича продлился не так долго. Поэт, романтически отвергавший все буржуазное, не принял НЭП — и уехал из страны в 1922 году.
Да, да! В слепой и нежной страсти
Переболей, перегори,
Рви сердце, как письмо, на части,
Сойди с ума, потом умри.
И что ж? Могильный камень двигать
Опять придется над собой,
Опять любить и ножкой дрыгать
На сцене лунно-голубой.
1 мая 1922 года
«Жизель» стала последним стихотворением, которое Ходасевич написал в России. Поэт включил его в четвертый сборник стихов «Тяжелая лира» и не только четко указал дату создания, но, как отмечает литературовед Дарья Хитрова, в воспоминаниях воссоздал обстоятельства, при которых оно было написано:
«Утром, в постели, больной, под оглушительный „Интернационал“ проходящих на парад войск. Накануне был с А<нной> И<вановной> на „Жизели“, она плакала все время».
В этом стихотворении весь Ходасевич, прячущий за лаконичными строками сложные системы жестов, театральных и литературных аллюзий. Исследователи отмечают здесь и влияние Гете, и мотивы Гейне, и слияние реального и театрального (многим позже этот прием повторит Пастернак в стихотворении «Гамлет»). Что же до отражения биографии самого Ходасевича, то май 1922 года — это время, когда поэт понимает: он должен уехать, причем не с женой, а со своей новой любовью — Ниной Берберовой. Перед Анной Ивановной он еще долго будет каяться в письмах, прекрасно понимая, какую рану ей нанес.
И еще одно важное автобиографическое замечание к этому стихотворению: мотив «Жизели» здесь не просто хорошая метафора, но дань давней страсти автора. Владислав Ходасевич был большим поклонником балета. В четыре года увидев живое выступление, он заболел идеей стать профессиональным танцором. Этой мечте не суждено было сбыться из-за реальных болезней Ходасевича. Однако он очень хорошо танцевал и был великолепным знатоком балета.
Поэзия Владислава Ходасевича удивительно образная и при этом производит впечатление очень легкой для восприятия. Почему так получилось? Он сумел создать тексты, которые понятны читателям без подготовки, но открываются в новом свете и с новой глубиной, если знать обстоятельства, в которых они были написаны.