Рассказываем о «взрослой» прозе писателя
Долгое время Эдуард Веркин был известен в первую очередь как автор подростковой прозы — «Облачного полка», «Кусателя ворон», «Герды». Но с 2018 года он начал выходить и к взрослому читателю — с книгами, каждую из которых можно считать событием в русской литературе. Они большие, злые, сложные и неоднозначные: о добре и зле, реальности и мифе, подлинности и имитации, возможностях и ограниченности познания, о травмирующем прошлом и неясном будущем, о том, что станет с человеком, если у него отнять память, надежду и привычный мир.
Это не легкое чтение. Но если вам нравится проза братьев Стругацких, Станислава Лема или Филиппа Дика и при этом вы хотите увидеть, как их традиции разворачиваются на современном русском материале, Веркин — ваш автор.
С чего начать знакомство с писателем-фантастом, обладателем премии «Большая книга», читайте в нашем материале.
Постапокалипсис, который вы не ждали
Название романа — литературный парафраз чеховской книги очерков. Но вместо путевых заметок классика о «каторжном» Сахалине читателя ждет постапокалиптическая история о мире, где каторга стала формой существования, а человечество — заложником собственной жестокости.
После глобальной катастрофы политическая и физическая карты мира изменились до неузнаваемости. Сахалин — одна из немногих обитаемых территорий — теперь принадлежит Японии и превратился в огромную тюрьму. Неизвестная болезнь обращает людей в зомби, а в воздухе висит тяжелое предчувствие неминуемого ядерного удара.
«Вымирания случались всегда. Но это не конец, это начало! Это освобождение места, эволюция. Земля сбрасывает кожу, время пришло. Резец Господний рассек одряхлевшую плоть, она отваливается гниющими кусками, осталось недолго. Время идет быстрее».
В это инферно — мир мертвецов, людоедов и жестоких каторжан — отправляется Сирень. Она футуролог и пытается разглядеть ростки будущего, хотя в него, похоже, уже никто не верит. Проводником Сирени становится Артем, один из немногих уцелевших русских. Их путешествие по острову превращается в череду опасных испытаний, кульминацией которых становится кровавое восстание заключенных. Пережив потери и личную трагедию, героиня меняется: ученому-гуманитарию, прежде привыкшему наблюдать, суждено стать тем, кто, возможно, даст обреченному человечеству новый шанс.
Роман задает непростые вопросы. Можно ли сохранить человечность в нечеловеческих условиях? Есть ли место надежде в беспросветной тьме? И что, если не наука, способна стать животворящим светом, который поможет не сдаться?
Роман о людях и чудовищах
«Человек не тот, кто себя человеком считает, а тот, кто...» — эту фразу каждый из нас может закончить по-своему. По-разному понимают, что значит быть человеком, и герои постапокалиптического романа Эдуарда Веркина «Здравствуй, брат, умри», впервые опубликованного им в 2011 году под псевдонимом Макс Острогин.
Человечество почти уничтожено ретровирусом, высвободившимся из арктических льдов. Последним убежищем людей стала колония на Меркурии. Там живет подросток Алекс, который готовится впервые отправиться в экспедицию на Землю за провизией. Он еще не знает, что встретит там своего тезку — юношу, скитающегося среди мертвых городов с другом-волчонком и считающего себя последним Homo sapiens на планете.
Вместе с героями читатель задается вопросами: достаточно ли считать себя человеком — или это подтверждают только поступки? Стоит ли сохранять сострадание, если оно мешает выжить? И что ждет тех, кто ответил на этот вопрос утвердительно. Впрочем, не все здесь так безнадежно, как кажется.
«Все это окончательно не разваливается еще и потому, что есть я. Я — последний человек, я — хозяин, и дом уж совсем не пустеет. В доме есть я, и города еще живут под небом».
Читая книгу, стоит обратить внимание на язык земного Алекса. Он путает слова и искажает фразеологизмы, а рассказанные им сказки приобретают совершенно иной смысл. Мальчику просто не с кем разговаривать. Но читая книги, сохраняя предания и передавая знания воспитанникам, он дарит надежду на то, что слово будет звучать, а значит, человек будет жить.
«Хромой говорит, что только так можно воспитать человека — человек должен думать, а не по лесу с арбалетом носиться. Читать и рассуждать».
Город, который не отпускает
Если вам нравятся атмосферные, неторопливые романы, где мистика неуловима, но оторваться от чтения невозможно, откройте «Снарк Снарк. Чагинск» — первую часть дилогии о русской глубинке как метафизической ловушке.
Писатель Виктор возвращается в родной уездный городок, чтобы по заказу администрации сочинить «светлую городскую легенду» об адмирале Чичагине — и привлечь туристов. Но вместо этого он погружается в историю исчезновения двух тринадцатилетних мальчиков, тела которых так и не нашли. Чем ближе Виктор подбирается к правде, тем сильнее реальность вокруг него «двоится, оплывает, как дома на утреннем свету». Видения, странности и противоречивые показания местных сбивают с толку и героя, и читателя: все труднее понять, где здесь правда, где миф, а где галлюцинация.
Чагинск — особая реальность. Его жители страдают «уездным бешенством», не доверяют друг другу, твердят о шушуне и красной кукушке, «что-то скрывают, слишком часто топят бани и ходят вечерами под окнами». И все знают: этот город просто так никого не отпускает. Поэтому расследование Виктора — не столько детектив, сколько путешествие в глубины собственной памяти, попытка разобраться в себе и своих травмах, чтобы вырваться из пут места, где прошло его детство.
«Я и Чагинск перестали совпадать. Мы совпадали в мои восемь и в мои тринадцать, иногда пересекались в пятнадцать, сейчас нет. Чагинск стал непонятной декорацией, существовал словно параллельно, в неприятной для меня реальности, я больше не чувствовал и не любил его».
Это не просто мистический детектив. Название романа отсылает к поэме Льюиса Кэрролла «Охота на Снарка» о поисках неуловимого существа. В книге Снарк становится образом реальности: опасной, зыбкой и неподвластной попыткам человека понять ее и подчинить себе.
Среди главных тем романа — распад: текста, памяти, города. Писатель также размышляет о разнице мировоззрений жителей больших и маленьких населенных пунктов, о чувствах долга и вины, о творчестве и его имитации, настоящих книгах и «локфиках».
Параноидальный трагикомический триллер
«Снарк Снарк. Снег Энцелада» — продолжение истории, начатой в романе «Чагинск». События разворачиваются семнадцать лет спустя. Виктор больше не пишет книги и ведет бизнес в Геленджике. Но однажды он получает посылку с окровавленной кепкой. Он вспоминает, что такая же принадлежала одному из двух мальчиков, бесследно исчезнувших в лесу Чагинска. Прошлое снова дает о себе знать, и Виктор возвращается в город, чтобы наконец разобраться в случившемся.
«Исчезновение как форма существования материи. Исчезновение людей есть частный случай всеобщего исчезновения, на самом деле исчезает все. Сотни видов живых существ и сотни километров лесов, рыба в реке, интерес к жизни, вкус и состав продуктов, вещи, еще недавно казавшиеся странными, не вызывают прежнего удивления, потому что умение удивляться тоже подвержено тлену».
Вторая часть дилогии продолжает разговор о провинциальном безумии, увядании глубинки и мифотворчестве — попытке объяснить необъяснимое и справиться с ужасами повседневности. В центре романа и личная, и коллективная вина, а также прошлое, от которого невозможно укрыться: рано или поздно оно находит дорогу обратно.
«Большая книга» о мире будущего
«Сорока на виселице» — один из самых заметных русских фантастических романов последних лет.
Далекое будущее: мечты героев Стругацких и Лема, кажется, сбылись. Человечество победило болезни, войны и старость, освоило более двухсот экзопланет. Но наука снова уперлась в предел: синхронная физика, призванная «снять ограничение, назначенное скоростью света», не оправдала надежд.
Ян — спасатель с плато Путорана, человек, которого стыдятся даже близкие, ведь он слишком, до неприличия обычный, — по жребию попадает в Большое жюри. Эта комиссия должна решить, заморозить ли исследования физиков-синхронистов или дать им последний шанс. Несмотря на уговоры отца и брата, Ян отправляется на планету Реген, в Институт Пространства. Там он проводит дни в ожидании Совета и спорах о будущем человечества — вместе с гениальным безумцем, ученым Уистлером и филологом-библиотекарем Марией.
«Приостановка исследований потока Юнга — это фактически отказ от идеи экспансии, от идеи преодоления пространства, собственно, от той идеи, что вела и держала нас на протяжении всей истории. Мы будем вынуждены смириться с ограниченностью наших возможностей, смириться с тем, что ответы на главные вопросы не будут получены».
Писатель задается вопросами: стоит ли человечеству покорять космос — или важнее научиться отдаляться от зла? Что делать цивилизации, обнаружившей, что двигаться дальше некуда? И что опаснее — тупик или прорыв, способный его разрушить? Ведь за идиллическими «танцующими лужайками» прогресса, возможно, уже проступает виселица.
«Сорока на виселице», Питер Брейгель старший
Название романа отсылает к картине Питера Брейгеля Старшего «Сорока на виселице» (1568): сооружение возвышается над идиллическим пейзажем, рядом танцуют крестьяне, а на перекладине сидит сорока. Этот образ словно отражается в мире Веркина. Более того, виселица на картине имеет невозможную в реальности конструкцию — оптическую иллюзию. И поневоле задумываешься: не иллюзия ли все, что герои рассказывают, что мы читаем во вставных историях и видим в этом мире будущего?
Философская фантастика об искусственном интеллекте
Представители Совета мира расследуют происшествие на планете Бенедикт. Там работают ученые-кибернетики и расположен кластер «Юта» — база драгов, эвристических машин, самого мощного искусственного интеллекта в истории. Люди полагаются на них во множестве задач: от навигации до терраформирования. Но однажды драги перестают отвечать машинистам. И тогда старший координатор Лавр Кошкин приказывает терраформеру «Варга» уничтожить кластер.
Всю эту картину мы видим глазами исследователя фастлита Веслова, прибывшего на Бенедикт по приглашению Кошкина. И он тоже с замешательстве: был ли приказ следствием безумия координатора, ответом на опасные замыслы машин, отчаянным сигналом человечеству или же... подстроен самими драгами?
«На протяжении столетий машины уводили человечество с надлежащего пути, разлагали его решительность, аннигилировали и ослабляли волю, подтачивали стойкость, внушали ложные идеи, возводили на Земле и над Землей иллюзорный пряничный мир, надо признать, почти неотличимый от подлинного, старались, раскрашивали, подменяли, путали следы».
В этом романе писатель затрагивает значимую и актуальную проблему: искусственный интеллект — наш брат или раб? Если мы признаем в нем разум, должны ли дать ему свободу или стоит держать в кандалах? И что означает его молчание: бунт, рождение воли или нечто, чего мы пока не способны понять? И может ли творение избежать печати своего создателя — его страстей, ошибок и вины? Роман снова и снова возвращается к вопросам о разуме и душе, свободе и ответственности, подлиннике и копии, науке и искусстве.
«Влечет ли искусственный разум печать греха своего создателя? Награждает ли бесконечный пульс холодных цифр и огонь колебаний очищением в электронном горниле? Есть ли он подлинное творение, или всего лишь тварь, коей присущи все страсти и ошибки своего композитора? Допустим ли разум, закованный в цепи?»
Особое место в книге занимают рассказы о фастлите — коротких текстах, созданных алгоритмами. Их печатают специальными чернилами, помещают в боксы, а после прочтения, рассчитанного на короткую поездку, они самоуничтожаются. Фастлит в реальности романа почти вытеснил человеческую литературу.
«Площади оружия» — тексту, который один обозленный писатель создал с помощью алгоритма, чтобы исказить смысл литературы, — в романе противопоставлена «Площадь цветов» — пространство жизни, памяти, слова и, возможно, искупления. Если «Площадь оружия» — это насилие, подмена и утрата смысла, то «Площадь цветов» — выбор в пользу подлинного. Неслучайно вспоминается Джордано Бруно, сожженный на римской площади Кампо-деи-Фьори: за правду здесь приходится платить.
Путь от одной площади к другой, как говорит Веркин, короче, чем кажется. Но какой выбор сделает человечество после катастрофы? И почему на самом деле замолчали драги — из-за «нештатного производственного момента» или потому, что началась «великая буря»? Ответ предстоит искать вместе с героями.