Улья Нова

Улья Нова — псевдоним современной российской писательницы Марии Ульяновой.

Успех к писательнице пришел после выхода дебютного романа «Инка». Критики сразу отметили яркий узнаваемый стиль молодого автора. После этого увидели свет разные, но объединенные общим звучанием романы и сборники рассказов Ульи Новы: «Лазалки», «Реконструкция Евы», «Собачий царь», «Аккордеоновые крылья» и т.д.

В настоящее время московская писательница живет в Риге, но часто приезжает в столицу искать вдохновение. К слову, Улья Нова любит птиц, которым посвящена ее повесть «Птицы города». Кроме того, увлекается современным искусством и фотографией.

 


Блог автора
facebook автора
Интервью на press.lv
Интервью порталу о культуре rewizor.ru

Читать полностью Свернуть текст

Рецензии СМИ

Аккордеоновые крылья

Улья Нова «Аккордеоновые крылья»

Сборник рассказов от одной из самых ярких последовательниц жанра магического реализма в современной русской литературе. Практически все тексты Ульи Новы объединяет одно — тяга к путешествиям. Но помимо физического передвижения важное место занимают и ментальные странствия. В этом сборнике баланс сдвинулся в пользу второго. И выражено это в простых человеческих чувствах: где-то забавных, в иных ситуациях — меланхоличных и отрешенных от будничной рутины.

Читать полностью
Лазалки
На книгу Лазалки

Пугающие голубей

Улья Нова. Лазалки: Роман. — М.: АСТ: Астрель; Владимир: ВКТ, 2010. — 286 с.

Впрочем, с детьми не так всё просто, как кажется взрослым с короткой памятью. «Вырвавшись из подъезда, глотнув сизый ветер подворотен, спугнув голубей с ржавых ворот заброшенного детсада, засмотревшись вдаль, на того, кто в одиночестве пытается раскачаться в тяжёлой железной люльке, мы забывали комнаты, тепло батарей, шерсть ковров и неожиданно превращались в беспризорных дворовых детей». Улья Нова написала роман о детстве, прекрасном и ужасном времени, когда всё кругом большое и настоящее. Все мы родом оттуда, из мира этих обыденных чудес и мгновенных превращений, ради жалкого подобия которых голливудские студии спецэффектов тратят годы и миллионы. Там, в детстве, корни наших бед и якорь спасения, наши бабушки и дедушки, чьи чудачества ещё воспринимаются как шаманский танец, а не диагноз «деменция». Главное — успеть вспомнить и вовремя вытащить этот якорь, пока не запутался он в корнях навеки.

Читать полностью
Собачий царь
На книгу Собачий царь

Роман-оберег с эффектом глинтвейна и грелки

Успех к автору со странно-загадочным псевдонимом Улья Нова пришел с романом «Инка», стиль которого профессиональные оценщики текстов окрестили как незаемный и самобытный. Затем последовали книги «Лазалки», «Реконструкция Евы», «Хорошие и плохие мысли», «Как делать погоду». Далее случились переводы на болгарский, белорусский и литовский, а также шведская и латвийская литстипендии. Леонид Юзефович видит в ее прозе «то рассеянное в мире бунинское легкое дыхание, которое и есть одна из тайн настоящей литературы...». Той самой литературы, в чертогах которой автор неожиданно взяла высоченную высоту, подарив искушенному читателю радость от соприкосновения с Текстом.

Улья Нова переросла свои прежние буковки и после романа «Собачий Царь» не имеет права летать «чуть ниже». Ставки сделаны: ан будет ли премия или хотя б номинация на оную, вот в чем вопрос.

Выписывала-вытанцовывала Улья Нова диковинную эту штуковину 12 лет. Шутка ли! И — жутко: «То ли чаю попить — то ли повеситься». Не «Кысь» мозаичная, которую столько примерно же и ваяли, никак нет: орнамент главок свой, голосистый да многомерный, имеется. Быть может, это секрет. Секрет про три почти «пятилетки», когда грызет тебя ночами и днями самый что ни на есть Собачий Царь — в самую аниму грызет, глаз с тебя не спускает, приговаривая: «Пиши, голуба, пиши — а коль не напишешь, как велено, три шкуры спущу». И тут же — ласково: «Тепло ли тебе, девица?» — «Тепло!» — отвечает год за годом Одушевленной своей Абстракции Улья Нова и быстрехонько пишет:

«С судьбой Топтыгин согласен, но помалкивает и виду не подает. И тем не менее все будние дни, какой ни возьми, имеют обыкновение час за часом нищать, истончаться, потихоньку в вечер превращаться...» — так начинается первая глава романа, уводящая нас в душегубку существования существа, которое вроде бы и хотело (б!) жить, да так и не смогло: ведьма-жена, адок безработицы, обязательств полный мешок... Синопсис шить, впрочем, по пазлу Ульиного орнамента мотива нет — в любом случае переврется, переломится, не так истолкуется: все равно что стихотворение пересказывать — без толку! «Много на свете разных примет, но не всякая поможет разобраться, кто сегодня в жизни распоряжается: Дайбог или Недайбог. Такие приметы на дороге не валяются и огласке не подлежат. Их каждый под свой рост сооружает, по своим плечам выкраивает...» — читать «Собачьего Царя» можно с любой главы: лубочный перформанс завораживает, архитектоника городской мифологии и архетипизация героев уносит читающего в водоворот темпоритма, из которого ему уж не вырваться (а если вырвался, сам дурак: не понял ничего, стал быть). В сюжет вдаваться относительно необязательно, коли звукопись столь хороша — вот она, музыка слова, не обманули: и музыку эту можно брать в руки, а если отстраниться от трехмерки поболе, то и подуть на горемык-персонажей, обожженных ядовитой золой социалки, тоже выйдет — им полегчает.

Вот он, летящий за фантомами бабочек сачок для букв; вот она, «пощечина общественному вкусу», стремительно павшему в круг ада сентиментальной вроде-бы-тоже-бы-как-бы-вот-прозы (ну или почти), однотипных остросюжетных как-будто-б-романов да той еще снулой — «настоящей», — подкрепленной бронзовым премиальным контентом, бол-их-лит-ры. Увы нам! Увы и ах. Впрочем, что теперь до того? Рукопись не горит, продать-то ту всяко можно, пусть иной раз посмертно, вот и читаем — поем с Ульей Новой, с «Собачьим Царем» ее — дальше, благо при жизни автора умудрились книжку-то эту испечь: «Две вишни румянца созревали у Липки на щеках. Сверкала на солнце коса. Непослушные прядки веялись по ветру. Тело девичье разгоралось и розовело. Медовый пот тек по желобку спины. Ветерок свежий, летний развеивал из головушки шелуху да сор, уносил и незрелые зернышки. Что матушка перед сном нашептывала, унес ветер...» — картинка 3D-формата, ни дать ни взять: упругая, объемная, да еще росой медвяной с томлением маковым благоухает... хороша Таня-Танюша — да не для Ваньки и Нюши.

Ритмы новой прозы Ульи Новы метафизично нанизываются на серебряные наши нити, подобно тому, как вольно или невольно нанизывались на них когда-то ритмы пресловутой большой поэмы того самого, лучшего в мире, нобелевского лауреата... помните? «Вот шествие по улицам идет,/ Вот ковыляет Мышкин-идиот/ В накидке, над панелью наклонясь./ — Как поживаете теперь, любезный князь?..» А здесь: «Небо наливное кренилось к полуночи. Из лесу тянуло буйной сыростью. Медленно таяла над деревенькой Луна, будто кусок масла — посередке сковороды. Дождичек озорной из лесу выскользнул, по траве побежал, земли не касаясь, по листам поскакал егозой...» Где вирши, где проза? Где штатный седой вумник-критик, не sosлать бы его подальше? Где Веничка, ищущий Кремль и попадающий на Курский вокзал? Почему только его и не хватило в этом параллельном романе-граде (или просто незаметен был — прятался меж строк после «Слезы комсомолки»?..)

Роуд-муви по бескрайней Москве-тундре. «Почему люди так странно живут? Почему так больно, так плохо?» — на пунктирно заданный автором вопрос пространство, впрочем, дает четкий ответ: потому что не любит двуногий никого, кроме себя. Да и себя-то не любит тоже: шкуры зверьи на плечах носит, плоть от плоти уничтожает, жрет что ни попадя... и об этом вот тоже сказочка-оберег о десяти главах. Латентно. И потому — тепло от нее, как от грелки, ледяным русиш-безвременьем; как от карнавального глинтвейна, давно выпитого в чужой — всегда не своей — стране. Solo.

Читать полностью
Реконструкция Евы

Улья Нова. «Реконструкция Евы»: Притчи о мире (не)здешнем

«Когда пишешь рассказы, можно попробовать разные краски: как они лягут, как будут взаимодействовать» — так писательница Улья Нова объясняет свой интерес к малому жанру. Летом у нее вышел сборник «Реконструкция Евы», собравший рассказы и притчи, которые писались на протяжении многих лет. Несмотря на хронологическое разнообразие, в стилевом и сюжетном аспектах книга получилась удивительно цельной. Глобальный сюжет здесь един — поиск человеком себя, поиск творцом вдохновения.

Улья Нова — писательница выдержанная: ни типично женских истерик, ни типично постмодернистских плясок. Каждый рассказ начинается с представления героев, иногда напрямик, иногда как-нибудь хитро: через вещи, через погоду. Всегда — через настроение, которое угадывается, что называется, с первой ноты. То экзотические безделушки «скучают» за стеклом серванта (и понятно же, что надо их как-нибудь растормошить); то свежесть и сырость в воздухе — «словно крик о помощи»; то тучка — «маленький синяк неба». Эту волшебную способность угадывать чувства окружающего мира Улья Нова передает своим персонажам, никогда не раскрывая их характеры «до дна»: читателю оставляются варианты, право додумывать их самостоятельно. Получается «со-творчество» в полном смысле слова.

И почти каждый персонаж у нее — сам немного кудесник, творящий свой собственный «магический реализм». Вот и живут обычные люди словно бы в двоемирье. В их квартирах пахнет рыбой, вином и водорослями. В их сумках — далекие города. На их плечах — тяжелая ноша: гигантский аквариум, в котором суетится худой старичок с рыбьим телом. И приходится героям странствовать между мирами, изредка находя любовь или хотя бы покой, но чаще с вечным неудовлетворенным желанием в глазах. Все они — немного демиурги, творцы. Улья Нова им, конечно, сочувствует и старается облегчить мытарства: кто-то получает в подарок космический корабль из макбука, кто-то — крылья в дедовском чемодане, а остальные — щепотку спасительного оптимизма. Потому что мир, ясно вырисовывающийся в рассказах, заведомо гармоничен. В нем можно страдать. В нем расстаются и умирают. Но даже погибшая в дорожной аварии Ева возродится фениксом из пепла — не зная еще, что делать со своим «случайным и нелепым бессмертием», но, стало быть, для какой-то все же цели. Заглавный рассказ сборника — вообще настоящий «джокер»...

Да, Улья Нова — писательница выдержанная, но какое же это будет творчество, если оно в чем-то себя ограничивает? Поэтому будьте готовы к маленьким волнующим сюрпризам: то кокетливое заигрывание с ни много ни мало — самим «Улиссом» (написанный отчасти в форме вопросов и ответов тот самый рассказ «Реконструкция Евы»); то библейский сюжет принесения в жертву сына, разыгранный в семье развозчика овощей («Фаррыч»); то роскошная, будоражащая кровь любовная история («Неугомон-ветер»); то притча о мире нездешнем и трагедии нелюбви («Фиолетовая листва»). Последний рассказ — об испытании, которое должен пройти каждый юноша неведомого племени, чтобы стать «взрослым человеком, воином и мужчиной». И, кажется, Улья Нова ставит перед собой амбициозную задачу — предложить своеобразную инициацию читателю, чтобы он почувствовал в себе неуловимые изменения, вызванные чтением сборника. Самое важное, что это у нее получается.

Екатерина КАЧАЛИНА

Читать полностью
Аккордеоновые крылья

Улья Нова: "Герои “Аккордеоновых крыльев” живут среди нас"

Автор: Анна Фёдорова

Автор романов “Лазалки” и “Собачий царь” зарекомендовала себя как мастер рассказов с “ниточкой боли”.

Рассказ – это когда магия слов соединяется, оживает на нескольких страницах, завораживает, заставляет печалиться, думать, переживать; это когда послевкусие остается надолго – то терпкое и острое, то нежное, мягкое, почти воздушное; это когда любовь побеждает боль. Именно такие рассказы пишет Улья Нова, русская писательница из Риги. В издательстве “Эксмо” недавно вышел ее новый сборник “Аккордеоновые крылья”.

Особенным сборник делают его герои, самые обычные, на первый взгляд, персонажи. Однако каждый из них и необъятная Антонина, которая дождалась своей любви, и хрупкая Анечка, мечтающая о встрече с ангелом, и странный врач Вадим Михайлович, и без устали щебечущая эколог Маруся, и молчаливый журналист Митя-Айсберг, – все они становятся причастными к повседневному чуду, которое преображает их жизни, наполняет их смыслом, разрубает противоречивый узел судьбы.

Чтение рассказов позволяет не нестись вперед, устремляясь за ритмом романного повествования, когда хочется поскорее узнать, что же будет дальше, а наслаждаться каждой фразой, смакуя мастерские переплетения слов. Улья Нова виртуозно владеет построением фразы, каждая из них цепляет – то интонацией, то неожиданным и точным эпитетом, то вдруг меняющейся тональностью.

С первого слова, с первой фразы становится ясно, что эти истории мгновенно находят свой путь к читателю: как только прочитываешь первое предложение – текст оживает, подхватывает и несет дальше. Улья Нова продолжает классическую традицию русской новеллы о любви – в книге слышатся отголоски "Темных аллей" Ивана Бунина, нежность рассказов Куприна, стилистические уроки Чехова, а среди героинь проявляются изменившиеся под влиянием времени "турнегевские девушки" современности.

Улье Нове удалось отыскать "механизм возвращения к жизни" читателя: "цветочная ниточка любви" всегда побеждает "черную ниточку боли". А теперь слово – автору. Улья Нова рассказывает о том, как была написана книга, где прячется сюжет и были ли прототипы у персонажей.

 

Кто Ваши герои? Где с ними повстречались?

Герои “Аккордеоновых крыльев” живут среди нас, мы их встречаем почти каждый день. Некоторых можно узнать в соседнем супермаркете, других – на выставке фотографий или на остановке маршрутки. Кто-нибудь из них работает с нами в одном отделе, ждет кого-нибудь в вестибюле больницы, сидит напротив в вагоне метро. Но какие истории таятся в этих людях, что они скрывают, какую боль прячут за натянутыми улыбками?

Действие большинства рассказов происходит в Москве, с крохотным вкраплением Санкт-Петербурга, дачного Подмосковья и Черного города из детских страшилок. Возможно, герои некоторых рассказов сборника – еще и воплощение какой-нибудь тревожной ловушки или тупика, в которые мы иногда попадаем. Разбитые иллюзии, обманутые ожидания – но ведь со всем этим надо как-то жить дальше, бежать в толпе большого города, прикидываться успешным, делать вид, что ничего не болит.

Не страшно было писать о любви? Ведь столько уже написано.

Очень хороший вопрос, но ответом на него как раз и должен быть рассказ. Да, рассказ о любви сегодня – это попытка ответить, почему еще раз о любви, что нового, что принципиально важного можно добавить к хору голосов о любви, многим из которых одна, две и более тысячи лет. Надеюсь, в некоторых рассказах сборника есть хотя бы попытка ответить.

Откуда появилась эта “ниточка боли”?

Все мы знакомы с унизительной будничной болью. Об этом как-то не принято говорить. Ведь принято казаться счастливыми, сильными, преуспевающими. И скрывать маленькую омерзительную боль каждого дня. Боль существования. А точнее: разочарование, разлад, ревность, слабость, невозможность что-либо исправить. Из этого колодца можно черпать сколько угодно черной туши для своих рисунков, для своих рассказов. Стараться делать их прекрасными – забывая об обиде, которая таится внутри, назло “червяку, который ползет за всеми и несет однозвучность”.

Одну особую боль вызывает у меня осознание жесточайшего неравенства людей перед болезнью. Каждый может заболеть. Но на деле получается, что одни годами лечатся в лучших больницах, для них хосписы и особый уход по всему миру. А другие скрывают свою болезнь, чтобы не потерять работу, чтобы собрать на учебу детям. А других выпускают из поликлиники на “продолжение лечения дома”, обрекая родных на унизительные процедуры добывания обезболивающих. Именно так случилось с уличным аккордеонистом из рассказа “Аккордеоновые крылья”. Его выписали на улицу умирать. Он приехал к дочери с чемоданом, в котором лежит его “смертный костюм”. Каждый день он играет возле метро на своем аккордеоне, и ждет, когда к нему нагрянет его последняя боль. Но к нему приходит последняя любовь.

Или, например, в сборнике есть рассказ “День медика”, прототипом героини которого является моя бабушка. Во время войны она была медсестрой в госпитале. Одну из множества ее историй я записала и обработала для книги. Однажды, во время войны, от беспечности и юношеского легкомыслия девушки-медсестры подшутили над поваром госпиталя, а его за провинность в штрафбате отправили на фронт. Дальнейшая судьба этого рыжего парня неизвестна. И на всю жизнь в сердце девушек-медсестер осталась боль, сожаление и чувство вины. Но любовь все равно сильнее боли.

Почему именно 16 рассказов и почему именно рассказы, а не крупная форма? Какие у Вас отношения с новеллистикой?

Недавно я уловила внутреннее правило: книга закончена, когда ты чувствуешь, что там на самом деле две книги. Дописав рассказ “Махаон-парусник”, я поняла, что сборник с рабочим названием “о любви, которая сильнее боли” закончен. В нем, действительно, 16 рассказов.

Крупная рыба случалась. Осенью вышел мой роман-оберег “Собачий царь”. Но роман пишется медленно. Это же целое плаванье, в конце которого не только герои, но подчас и сам автор меняется. Тревожное, мистическое, требующее средств и трудозатрат кругосветное путешествие – вот что такое “крупная форма”. А рассказ – совершенно другое. Рассказ мне кажется похожим на птичку. И каждый раз, создавая рассказы, пытаешься сконструировать птичку так, чтобы она хотя бы ожила, а еще лучше – сумела полететь.

В последнее время мне кажется, что у нас на глазах меняется формат и качество литературных текстов. Точнее почувствовать, что происходит, что именно и как меняется, позволяет чтение чужих рассказов и написание собственных. Возможно, сейчас слишком много слов в эфире, в виде серого облака слова вторгаются в жизнь каждый день, хотим мы того или нет – мельтешат и требуют внимания. В этой ситуации литературное произведение продолжает жить, но вынуждено эволюционировать.

Что вдохновило на создание сборника?

Летние вечера среди окраинных московских пятиэтажек, тишина и ленивый сон которых неожиданно нарушается выкриками детей, перебранками, звуками аккордеона. В этой картинке есть какая-то вневременная вечность, не привязанная ни к конкретной эпохе, ни к политической ситуации. И, если эти пятиэтажки действительно снесут, то картинка распадется, а маленькая неказистая вечность окраинных хрущевок будет утрачена.

Вестибюль хосписа: огромный зал, оплетенный искусственными цветами, где молчал белый рояль, а рядом на полу стояла клетка с очень толстым и малоподвижным белым кроликом. Долгое томительное ожидание в очереди к нейрохирургу – несколько часов, среди людей, временно или навсегда оказавшихся в инвалидных креслах.

Прекрасные ностальгические выставки советских фотографий, которые иногда проходят в Центре фотографии имени братьев Люмьер и в Мультимедиа Арт Музее.

Контраст медицинской семьи моих родителей, где несколько поколений были врачами или учеными в области естественных наук и круга моих друзей, большинство из которых писатели, художники и журналисты. В трещине между этими мирами я часто оказываюсь и сейчас чувствую, что именно на этом стыке далеких друг от друга миров таится много вдохновляющего.

Читать полностью

Нужна помощь?
Не нашли ответа?
Напишите нам