Искусство легких касаний

Книга «Искусство легких касаний» Виктора Пелевина увидела свет с некоторым опережением обычного для этого писателя ежегодного графика. В нее вошли короткая повесть, длинная повесть и рассказ, и каждый из текстов уже стяжал свою долю восторгов и упреков, как, впрочем, и книга в целом. Однако, как полагает Михаил Пророков, читают Виктора Пелевина не за то, что он раз за разом бьет рекорды художественного совершенства (не рискуя сильно ошибиться, можно сказать, что со времен «Чапаева и Пустоты» совершенство вообще перестало его заботить), а просто за то, что, как лаконично сформулировало выпустившее книгу издательство, он «единственный и неповторимый». Примерно как iPhone, прославленный в его позапрошлом романе: чтобы удержаться от покупки очередного, надо было не покупать десять предыдущих, а купил — так что уж теперь.

Четыре друга отправляются в отпуск побродить по горам. В первый же вечер, только выбравшись из такси, они встречают длинноволосого седобородого велосипедиста, поющего по-французски о том, что ему было бы незачем жить, если бы кто-то не существовал. Вскоре судьба сведет их еще раз, и в прогулку по горам они отправятся вместе.

Так начинается «Иакинф» — первая повесть из трех, составивших новую книгу Виктора Пелевина. Дальше потянутся пейзажи один удивительнее другого, путешественники заспорят о вечном: кто создал горы? боги? с какой целью? не с той ли, с которой египетские фараоны строили пирамиды? «Размеры и древность этих надгробий указывали на безмерное величие покойных. С другой стороны, божественных пирамид было столько, что из-за одного их количества боги казались не особо долговечным народцем». Еще дальше выяснится, что по крайней мере один из богов выжил и обретается где-то неподалеку.

Лишая своих критиков удовольствия полагать, что от их суждений судьба книги хоть в какой-то мере зависит, Виктор Пелевин оставляет им другую, более возвышенную радость: раз за разом пытаться уяснить, о чем он все-таки пишет. И почему и критиков, и читателей так влечет к автору, не слишком озабоченному ни жизненностью, ни художественностью, ни сюжетосложением, ни даже качеством шуток (с каждым текстом грань между стебом и брюзжанием у автора «Хрустального мира» и «Дня бульдозериста» делается все тоньше).

«Иакинф» в этом большой помощи не окажет: слишком уж он напоминает давние «Кормление крокодила Хуфу» и «Тхагов», разве что герои в нем чуть менее несимпатичные. Последний рассказ, «Столыпин», служит изящным послесловием к прошлогодним «Тайным видам на гору Фудзи», только герои-олигархи на сей раз истолковывают устройство мироздания не друг другу, а зэкам, следующим по этапу. Так что вся надежда на собственно «Искусство легких касаний» — так называется вторая, самая большая и концептуальная повесть сборника. Ее главный герой с фамилией, напоминающей о довольно известном, а в узких кругах и культовом сетевом литераторе, расследует запутанное дело, связанное с деятельностью его соседа по даче, генерала ФСБ и вообще довольно загадочной личности. Постепенно выясняется, что по долгу службы генерал Изюмин занимался химерами. Правда, в отчетности фигурировал термин «химема», но между собой его генерал и его подчиненные не употребляли, прекрасно сознавая, что истоки дела, им порученного, идут от тех самых, древних, на Нотр-Даме изображенных химер. А также горгулий (Пелевин предпочитает говорить «гаргойли») — но создать горгулью человеку не под силу. Зато он может творить химер — а с некоторых пор этого вполне достаточно. И тут опять возникает мотив смерти бога.

«Что, собственно, имел в виду Ницше, когда изрек свое знаменитое „Бог умер“?.. Ницше хотел сказать, что небесная музыка стихла. Божественный орга?н, воплощенный, в частности, в готическом соборе, умолк. В мир перестали спускаться сущности с высших планов, несущие в себе небесную волю. В него прекратили слетаться даже гаргойли зла, направленные Врагом. Наше измерение как бы временно исчезло для Неба — и „свято место“, не могущее быть пустым, стали занимать химеры». Химеры в отличие от горгулий создаются не Богом, желающим сообщить человеку свою волю, а человеком — но воспринимаются как божественное повеление. Или как зов времени, категорический императив гуманности и прогресса. Можно сказать и так: они тоже служат божественными глашатаями, но их бог — тот, которому поклоняются последние несколько сотен лет и который предпочитает не открывать себя, а работать исключительно через своих адептов. Имя ему — Разум, и в середине 1790-х во Франции ему даже посвящали храмы и служили мессы, но после этого он вновь ушел в тень и с тех пор действует лишь оттуда.

Искушенные читатели уже догадались: Пелевин опять про то, что надо держать ум в пустоте, а ухо востро и не верить никому, кроме тибетских монахов (да и тем лучше тоже не верить). Да, можно сказать, что «Искусство легких касаний» представляет собой исполнение любимых пелевинских песен на мотив «Операции „Burning Bush“» — так называлась вошедшая в «Ананасную воду для прекрасной дамы» повесть о скромном преподавателе по фамилии Левитан, волею ФСБ вынужденном работать сперва гласом Божиим для американского президента, а затем и голосом дьявола — для российского. В «Искусстве...» тоже воюют спецслужбы, но вместо запрятанных где-то в голове дикторов они используют химер — поветрия, моды, идеологии, в общем, эманации Zeitgeist, того самого Разума в его актуальной ипостаси — он же, в сущности, Кронос, бог-время (и здесь вторая повесть отлично зарифмовывается с первой).

Но только это не про то, как не дать себя облапошить. Чемпион континента по скепсису, Пелевин не жалует героев-скептиков. Чрезмерно продвинутые в области иллюзионизма персонажи истории про крокодила Хуфу так уверенно раскрывали секреты нищего фокусника, что загремели на много тысяч лет строить египетскую пирамиду. Если сон разума, как напоминает Виктор Пелевин в новой книге (снабженной, к слову, иллюстрациями-репродукциями Гойи и Рембрандта), рождает чудовищ-химер, то сам разум — не бог, а человеческая способность сознавать, понимать и выдумывать — способен одарять своего владельца множеством радостей, восторгов и озарений («мыслящий человеческий ум, который подвергает все сомнению — тоже один из ангелов», как было сказано в той же «Операции „Burning Bush“»). Все, что от него требуется,— слушать, внимать, ждать, удивляться, не лезть вперед, не выпячивать себя, не брать на себя слишком много.

И здесь писатель Пелевин оказывается в положении того самого фокусника из рассказа про крокодила. Он виртуозно создает иллюзии, которые могли бы развлекать и поучать неискушенных, но авангард его поклонников составляют как раз те, кто слишком искушены. Он, учившийся у Стругацких, умеет ставить мысленные эксперименты любой сложности и бесстрашно доводить их до конца, но эти эксперименты мало кому что-нибудь доказывают. Он одарен талантом исчерпывающе точного слова (что в большой мере и объясняет его невнимание к сюжету — главные события у него происходят не в физическом мире, а в лексико-семантическом), но в отличие от читателей Стругацких читатели Пелевина — те из них, которые задают тон в обсуждении его книг,— не технари, а гуманитарии. То есть люди, которые знают все про слова, но не понимают их смысла.

Что ж, если верить генералу Изюмину, самые мощные химеры, уже внедренные в сознание потенциального противника, до времени дремлют, а запускаются триггерами — кодовыми фразами, не имеющими видимого отношения к делу, а зачастую и могущими казаться бессмысленными. Пелевин плохо поддается расшифровке, хотя вроде бы ничего особо и не зашифровывает — это минус. Но Пелевина продолжают читать — и это плюс. Может, потому он и пишет в год по книге — кормит химеру, которая однажды, неизвестно от каких его слов, пробудится и скажет нам, что делать.

Или даже окажется горгульей.

Источник

17-й роман Пелевина разделен на три части: в первом эпизоде четверо друзей отправляются на отдых, где встречают загадочного старца, во второй части Пелевин пересказывает сюжет книги некоего К.П. Голгофского, а финал стал своеобразным продолжением предыдущего романа Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи». «Искусство» вышло совсем недавно, но уже стало самой продаваемой книгой сезона. Если тебя не пугают по-настоящему длинные диалоги (по несколько страниц) — welcome.

Источник

Предлагаем вам стать одними из первых, кто прочтет новый роман Виктора Пелевина, — роман вышел в свет в конце августа и, судя по всему, уже стал бестселлером. Книга представляет собой сборник из трех повестей: первая рассказывает о хипстерах, кочующих по Северному Кавказу, вторая — о русских хакерах, а третья — о героях прошлогоднего романа Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи». Если вы еще не знакомы с творчеством Пелевина, самое время это исправить. И да, не забудьте в таком случае прочитать один из самых известных романов писателя «Generation П».

Источник

В последние пять лет книги Виктора Пелевина традиционно выходят в конце лета или начале осени. Неизвестно, требование ли это издателя или сам автор захотел публиковаться чаще, но факт налицо. Если раньше один из самых продаваемых писателей России мог выпускать по одной книге раз в два-три года, то теперь каждый август или сентябрь на полках появляется его новый роман. При этом «Искусство лёгких касаний» в первую очередь порадует не поклонников монументальных и тяжёлых произведений писателя, а тех, кто скучает по его опытам в малой прозе.

И даже само название книги как бы говорит об этом. После очень перегруженного «iPhuck 10» и нарочито злободневных «Тайных видов на гору Фудзи» Пелевин возвращается к прошлому и снова экспериментирует с необычной формой подачи.

Разные истории об одном и том же Роман состоит из трёх практически не связанных друг с другом частей. Причём одна из них, которая и дала название всей книге, значительно объёмнее остальных. И именно она выглядит немного слабее, хотя автор не раз сам иронизирует на тему затянутости произведения. Две остальных по форме подачи больше напоминают рассказы Пелевина ещё из девяностых. Ну а сюжеты тут традиционные для большинства работ писателя. В них есть некий неформальный гуру (это может быть хоть проводник в горах Кавказа, хоть один из заключённых в тюремном вагоне), который пытается посвятить новичков в тайны бытия.

Большая часть рассказов идёт прямой речью, а фоновое действие только дополняет её, подготавливая почву для финального твиста и делая слушателей участниками истории.

Угадать, как вывернется сюжет в финале, не слишком сложно. Но рассказы написаны не ради того, чтобы удивить читателя внезапным поворотом. Об этом он говорит практически во всех своих произведениях в последние десять лет. И кажется, что «Искусство лёгких касаний» — лишь очередная его попытка простыми словами донести до читателя идеи буддизма. Поэтому каждый раз основная мысль остаётся примерно той же, меняется лишь форма.

В новой книге Пелевин рассказывает о жертвоприношениях богу Кроносу и экстрасенсах Советского Союза. Потом находит связь между религией древнего Египта, сообществом масонов, химерами и горгульями на Соборе Парижской Богоматери, причём превращает всё это в детектив о заговоре ФСБ. А в финале и вовсе облекает историю в криминальную байку с уголовным жаргоном.

Но на самом деле в этих историях нетрудно усмотреть стандартные идеи книг Пелевина. Всё неизменно связано с ценностью времени как главного ресурса человека. Но главное — с материальностью мыслей и идей, в которые верит достаточное количество людей.

Последнему был чуть ли не полностью посвящён двухтомник «Смотритель» 2015 года. И вот теперь Пелевин с явным удовольствием вернулся к любимой теме.

Краткость — сестра... Вторая часть книги, наиболее объёмная и важная, подана довольно иронично. Здесь Пелевин снова напоминает, что любит экспериментировать с жанрами, а заодно даёт отпор всем критиками его последних работ.

Она написана в виде краткого пересказа и одновременно разбора несуществующей книги некоего К.П.Голгофского. То есть автор как бы сам пишет рецензию на собственную книгу, и показывает, что стало бы с его произведениями, если бы они создавались с оглядкой на отзывы.

Вообще Пелевин проходится по критикам чуть ли не во всех своих поздних произведениях. В последние годы его регулярно ругают за излишнюю затянутость действия и склонность к слишком подробным пересказам диалогов — особенно сильно это чувствуется в «iPhuck 10». И тогда писатель сам предлагает кратко пересказать объёмное произведение в духе современных статей-выжимок или подкастов. Он лишь упоминает, что вот здесь должно быть описание архитектуры, а здесь — подробности личных отношений. Но при этом выкидывает всю художественность, которая якобы была в книге Голгофского, сокращает диалоги и описания с 50 страниц до трёх и оставляет лишь самую суть.

В итоге получается подобие «Кода Да Винчи», только с изучением происхождения горгулий в архитектуре и одновременно разбором влияния России на мировую политику. Первое интересным образом приводит к теме развития религий и культов. А в связи с последним автор регулярно срывается на любимый им юмор на грани трэша, посвящённый толерантности, Твиттеру, новой холодной войне и прочим актуальным темам. Желание зацепить основные социальные темы чувствуется очень сильно: мелькают протесты «жёлтых жилетов» и даже пожар в Нотр-Даме. Но центром истории писатель, конечно, делает тему вмешательства России в выборы США.

Но всё же, несмотря на ироничность подачи, центральная часть книги кажется немного затянутой. Возможно, лишь потому, что до и после неё идут значительно более лаконичные и короткие произведения, где почти те же мысли поданы намного компактней, а потому насыщенней.

Пелевин в последние годы всё больше связывает свои произведения друг с другом. В «Искусстве лёгких касаний» нетрудно заметить прямые отсылки к «Шлему ужаса» и то ли развитие, то ли критику мифологии «Empire V», а последняя часть с заголовком «Столыпин» и вовсе неожиданно пересекается с одним из недавних его произведений.

Во всём этом есть некая злонамеренность. В новой книге Пелевин показывает сходство обрядов во многих религиях и культах, подчёркивая цикличность и однообразность мировой истории. Именно поэтому автор и не скрывает, что все его книги примерно об одном и том же, просто каждый раз в духе нового времени. И по этой же причине три вроде бы несвязанные части романа вполне складываются в единую картинку.

Но всё же в последние годы за самоиронией начинает всё больше проглядывать излишняя рефлексия и желание соответствовать повестке дня. Именно поэтому короткие рассказы из этой книги читать легче, в них Пелевин не пытается ухватиться за актуальность и рассмешить злободневной шуткой. Он пишет о том, что важно во все времена, а это у него получается просто отлично.

Источник

Книга Виктора Пелевина «Искусство лёгких касаний» состоит из двух рассказов («Иакинф» и «Столыпин») и повести-трактата, давшей название всему сборнику. Как всегда, сочинение автора предлагает ответ на вопрос, когда-то заданный Фёдором Павловичем Карамазовым своему сыну Ивану: «Кто же это так смеётся над человеком?» Конечно, и писатель доподлинно этого не знает — но он хоть пытается обнаружить гада!

ЧЕТВЕРО молодых людей путешествуют по горам с причудником-проводником по имени Иакинф. Речь, разумеется, он затевает о главном — что за боги правят миром. Рассказывает, как в юности его, притворявшегося по моде времени экстрасенсом, привёл в тайное место некий посвящённый и разъяснил, что бог Кронос (он же Сатурн и он же Баал) никуда не исчез из жизни человечества. И та картина, что-де «новые боги отжали мир и загнали старых богов под шконку», принципиально неверна. Кронос, властелин времени, по- прежнему принимает жертвы, держась в тени. А время — это всё, что есть у человека. «Что мы вообще можем? Немного побегаем, поторгуем своей юностью, нагадим на тех, кто был раньше, — а потом начнут гадить на нас и понемногу спишут... Незаметно сожрут. Итак цикл за циклом».

Что наверху, что внизу существует иерархия власти. «Есть местное начальство, есть центральное, есть международные центры силы... есть авторитетные пацаны. Люди шепчутся, что есть мировое правительство, которое всё решает, но его никто не видел. Вот и во Вселенной, наверное, так же...»

В повести-трактате «Искусство лёгких касаний» автор меняет маску рассказчика, хотя мы слышим всё тот же знакомый тридцать лет голос остроумца, интеллектуала, образованного шута-болтуна. Решившего найти корень зла человеческой жизни и рассказать об этом, развлекая читателя, — то бишь голос самого Пелевина. На этот раз он якобы пересказывает в сокращении объёмный труд историка и философа Голгофского. Этот философ был поражён загадочным отравлением своего соседа по даче, генерала Изюмова, и, стремясь найти причину столь странного поворота в судьбе вроде бы мирного старичка, раскручивает цепь расследования. Генерал не просто чай пил в халате. Он был прикосновенен к главной тайне истории цивилизации.

Поворотный пункт — конец Средневековья, когда прекращается прямая связь человека с Богом через посредников (в старину их называли ангелами и вестниками, Пелевин именует «гаргойлями»). Вместо них приходит опять-таки двурогий господин, тот же самый Сатурн-Баал-Кронос, но называет он себя — Разум. Человечество начинает усиленно поклоняться Разуму (во время Французской революции 1789 года реально был учреждён такой культ). А конкретно управляет этот мнимый Разум с помощью химер.

Химера подменила собой прежних вестников. «Некоторым феноменам сознания, известным как „общественное мнение“, „новые веяния“, „гул времени“, — соответствуют незримые и бестелесные в обыденном смысле сущности, которые проявляют себя в нашей жизни именно через то, что ветер времени начинает гудеть по-новому... это и есть знаменитый дух эпохи». То есть человек принимает за свои убеждения и мнения внушения химер. Чем большее количество голов инфицировано так называемым «общественным мнением», той или иной идеологией — тем крепче дух времени и тем мощнее становится Разум-Кронос.

Перемещаясь то в Калининград, то в Голландию, то в Париж, то в Сухуми и находя всё новых свидетелей жизни и деятельности генерала Изюмова, наш Голгофский понимает, что старичок сей управлял секретной конторой нашего ГРУ, которая и занималась сложным производством этих химер. Направленных на Америку. И всё, что случилось с Америкой за последние 20 лет, — дело генерала Изюмова, значительно облегчившееся с появлением социальных сетей. Теперь запусти словесный код в твиттер — и химера начинает мгновенно отрастать и жиреть.

Цель — сокрушить Америку. Но генерал понимал, что «с такими здоровыми и вменяемыми людьми, которыми были американцы конца двадцатого века, проделать подобное будет сложно. Поэтому его задачей было разрушить то главное, что делало Америку Америкой, — ясный, рациональный и свободный американский ум. В идеале он хотел превратить США в такое же тупое и лживое общество, каким был Советский Союз семидесятых... создать омерзительную и душную атмосферу лицемерия, страха и лжи...». И лаборатория генерала Изюмова разработала и запустила в американское общество всю систему его нынешних химер — политкорректность, политику индентичностей, гендерную шизу и левый активизм.

Однако стала прилетать ответка — вредоносные химеры, изобретённые в отечестве, стали возвращаться обратно и заражать понемногу и русское общество. Это недоумки-прогрессоры воображают, что они следуют своим убеждениям, а на самом деле их вялым умишком правят химеры, запущенные в Америку генералом Изюмовым!

В результате глобального столкновения химер (и американцы ведь изобретают свои, запуская их через наш сегмент соцсетей) мир окончательно рискует превратиться в... слово из 4 букв, первая «ж».

«Мне не слишком охота жить, — печалится историк Голгофский, — в этой эпохальной ж..., ибо что есть ж... в научном смысле? Ж... есть то, что нельзя пройти насквозь, отрезок пути, который придётся перематывать назад, и чем глубже уходит в неё наш голубой вагон (а хоть бы и бронепоезд — толку-то что?), тем дольше потом придётся пятиться к свету, что был когда-то в конце тоннеля... а в конце этой ж... никакого света нет».

Пелевин как крупнейший демонолог нашего времени в разработке ответа на вопрос «кто же это так смеётся над человеком?» достиг несомненных высот. Толку от этого никакого. Люди оболванены напрочь — и воображают себя прогрессивными и мыслящими, будучи крошечными винтиками демонического механизма. Отечественные события нынешнего августа-сентября (надеюсь, они попадут в новый роман Пелевина) — объёмная иллюстрация массового психоза сознаний, отравленных химерами. Притом кто именно манипулирует — уже не разберёшь, демоны перессорились, а ГРУ и ЦРУ слились, аннигилировались и снова активировались, но уже решительно непонятно, в чью пользу.

А разум — не хитрый и лживый бог-демон, который явился править человечеством, похитив его имя, — но подлинный разум, он в силах вынуть мир из слова на букву «ж»?

Это вряд ли — как говаривал красноармеец Сухов. Но по крайней мере пока мы думаем своей головой, а не корчимся в массовых психозах, какую «прогрессивную и гуманную» личину они бы ни надевали, мы возвращаем себе своё человеческое достоинство. Это я к тому, что Виктор Пелевин — молодец: не участвует он в плясках химер.

Его вам не провести, демоны. Он вас узрит, догонит, опишет, снова догонит и классифицирует!

Источник

Форма трехчастная. В первом рассказе четверо беспечных туристов и проводник отправляются в горы в районе Нальчика. Брокер, говорящая голова в телевизоре, хозяин фирмы по установке пластиковых окон (дрянных), социальный философ. Идти пять дней, проводник со странным именем Иакинф каждый вечер рассказывает им собственную историю инициации. Добром дело явно не кончится. В конце явится нечто яркое и беспощадное, что не оставит от маленьких носителей корпоративного зла даже следов. В следующей части Пелевин выступает в роли пересказчика многостраничного произведения философа и историка К.П. Голгофского, за которым угадывается Проханов; от каменных химер погоревшего Нотр-Дама до химер ноосферных и медийных. Наконец, третья новелла — о том, как мрачную атмосферу арестантского вагона используют для того, чтобы заново ощутить радость жизни.

Искусство легких проклятий «Огонек» прочел новый роман Виктора Пелевина

Вышла новая книга Виктора Пелевина «Искусство легких касаний». Обозревателю «Огонька» она, впрочем, не показалась легкой — скорее напомнила монументальную фреску о человеческих страданиях.

Форма трехчастная. В первом рассказе четверо беспечных туристов и проводник отправляются в горы в районе Нальчика. Брокер, говорящая голова в телевизоре, хозяин фирмы по установке пластиковых окон (дрянных), социальный философ. Идти пять дней, проводник со странным именем Иакинф каждый вечер рассказывает им собственную историю инициации. Добром дело явно не кончится. В конце явится нечто яркое и беспощадное, что не оставит от маленьких носителей корпоративного зла даже следов. В следующей части Пелевин выступает в роли пересказчика многостраничного произведения философа и историка К.П. Голгофского, за которым угадывается Проханов; от каменных химер погоревшего Нотр-Дама до химер ноосферных и медийных. Наконец, третья новелла — о том, как мрачную атмосферу арестантского вагона используют для того, чтобы заново ощутить радость жизни.

Книга напоминает складень, с двумя малыми дверцами по бокам и массивной доской посередине. В левой части описан обряд жертвоприношения: современные люди добровольно приносят себя в жертву, даже не замечая этого. Понимая собственную ничтожность перед лицом вечности, они бессознательно стремятся к самоуничтожению; из пустоты и выйдет пустота. В центре — массивная история человеческого страдания, от древности до наших дней — и попытки поставить страдание на службу человечеству. А справа — короткое поучение о том, как извлекать из страдания необычного рода удовольствие.

Пелевин — непревзойденный мастер рассказа, новеллы, вещицы; они легки, буквально парят, непонятно, на чем держатся (подобно арестантскому вагону в рассказе «Столыпин»). Говорят, есть Пелевин ранний, есть поздний — это не совсем точно. Есть Пелевин короткий и есть — длинный. За «коротким» чувствуется сосредоточенный мастер, который творит одним усилием мысли. Именно потому, что вселенную нужно обустроить за семь дней, ничего лишнего в ней нет, никакие вторжения из внешнего мира не мешают судьбе рассказа (хотелось бы обойтись без спойлеров, но рассказ «Столыпин» — самый сильный и смелый: по сути, он бросает вызов устоявшимся криминальным понятиям). А вот за «длинным» Пелевиным стоит мастеровой, который делает большую вещь на заказ: чтобы довести до нужного объема, приходится наполнять медийным «белым шумом» (то есть конспирологией, которая теперь на каждом шагу).

В целом перед нами — школьный трюк о переходе одной энергии в другую: страдания в наслаждение и обратно (несложно догадаться, что автор и сам придерживается концепции «без страдания нет счастья»). Но теперь вопрос стоит так: а куда, собственно, девается страдание, миллиарды кубометров человеческих страданий за всю долгую историю? Ведь оно не может исчезнуть бесследно? А если страдание неизбежно — должен же в этом быть какой-то смысл, для чего-то же оно «нужно»? Когда ты ставишь вопрос о «смысле страдания», перед тобой неизбежно возникает проекция высшего порядка. Размышляющий так автоматически начинает смотреть на мир с точки зрения «высшего разума». Как пишет Пелевин, когда доехал до шлагбаумов, труднее выбирать варианты объезда: вместе с концепцией высшего разума ты автоматически должен принять и концепцию о ничтожности единичной человеческой личности. Что «человек сам по себе ничего не значит», что он всегда заложник чьей-то воли (поразительно, но, например, Владимиру Сорокину в его антиутопиях совершенно не нужен «высший смысл» в качестве костыля: все безобразия творят сами люди, которые находят удовольствие в насилии, в причинении боли другим). Концепция «высшего замысла» популярна сегодня и в России (в этом смысле Пелевин — яркий выразитель общественного настроения). Не сами люди в чем-то виновны или за что-то ответственны — за все отвечает этот самый «высший замысел». Однако видеть «высший смысл», например, в известных нам массовых человеческих катастрофах ХХ века — опасная грань; так недалеко и до оправдания чудовищных злодеяний. Пелевин хорошо это чувствует и поэтому, несмотря на весь свой духовный структурализм, умело объезжает опасные аналогии.

Писать рецензию на Пелевина в привычном виде бессмысленно, потому что он давно уже — «сам себе рецензия» (в новой книге он как раз пишет «либеральную рецензию» на самого себя, отнимая последнюю краюху у критика). Но из произведения нужно улавливать не сюжет, а свет и звук, учил нас еще Морис Бланшо. Спустя 30 лет более или менее понятно, кем (и чем) является Пелевин для русской культуры.

У последнего советского поколения (самый преданный читатель Пелевина) остались от прошлого лишь зарубки, метки в бессознательном — часто в виде навязчивых слов или песен, цитат из фильмов. Но они очень сильны — как любые первые впечатления. Поступим по методу Пелевина, возьмем совершено типичную вещь, которая крутится в голове, ну вот хотя бы песню «Притяжение земли», с припевом «мы — дети Галактики», поет Лев Лещенко. Песня написана в 1978 году — самый пик брежневизма, но уже и начало его заката. В сущности, совершенно гуманистический и универсальный текст, безо всякой идеологии.

Но стоит ее послушать сейчас — как и любое советское —как в голове тотчас начинает звучать чей-то другой, параллельный голос. Это можно назвать диверсией сознания (у Пелевина есть, кстати, повесть, буквально реализующая эту метафору,— «Операция „Burning Bush“», 2010). Этот голос умно и зло начинает шутить, смеяться над каждой строчкой песни, словно передразнивая ее, и все очарование золотого брежневизма рассыпается, и становится понятно, что за каждой строчкой песни — не то что даже ложь, а просто пустота. Что это за голос? Этот «внутренний голос» и есть Пелевин. Точнее даже так — «пелевин». Это можно назвать голосом рассудка, критики, но этого мало; он словно бы говорит от лица целой философии. Пелевин подарил нам язык для деконструкции, для высмеивания идеологических утопий (рецензент, например, помнит, как буквально перестал быть советским человеком, прочитав первый роман Пелевина «Омон Ра», за что всегда ему будет благодарен).

Можно, конечно, найти неофициальные литературные корни Пелевина, но, в сущности, он первый (и почти единственный) именно постсоветский писатель. Подобно древним богам, он «родил сам себя» — из ничего, из золы и грязи. В самом основании «пелевина» лежит не смеховая культура Рабле, не карнавал Бахтина или что-то еще шибко культурное. Язык Пелевина «родился» от детских садистских стишков («девочка в поле гранату нашла» и т.д.), страшных пионерских рассказов на ночь — про черную «Волгу» с надписью ССД (смерть советским детям). Эти заряженные большим цинизмом вещи, как сегодня считается, были народным антидотом против приторного соцреализма, мертвых догм, как и анекдоты про Чапаева или Штирлица. Их разрушительная энергия оказалась очень сильной — в силу их абсолютной антикультурности и даже аморальности, но ничего, кроме разрушения, они не могли породить. "Я сам разжег огонь, который выжег меня изнутри. Я ушел от закона, но так не дошел до любви«,— это написал БГ в 1988 году, и то же примерно можно сказать о самом Пелевине.

Пелевин стал разрушителем не просто советских утопий, а любых утопий вообще, пусть бы даже они были в сто раз человечнее, чем тоталитарные. Ведь если признать, что есть какие-то «хорошие утопии», это ставит крест на всем его писательском замысле, концепции. А на это он пойти не может (как и любой писатель — трудно отказаться от претензий на универсальность). И если в ранних его вещах какая-то «надежда» на человека проскальзывала, то с тех пор Пелевин сознательно изгоняет даже намеки на эту надежду. Именно поэтому часть своего дара он обращает в каждом романе на ритуальные проклятия современному миру — с его верой в улучшение человека, в толерантность, феминизм и реновацию. В этом смысле Пелевин обречен создавать и далее мрачные фрески о человеке, который зависим от высших воль и сил, от борьбы спецслужб или эшелонов высшего разума. В каком-то смысле Пелевин описывает самого себя — он ничего не может сделать против собственной писательской стратегии. Ну и против ветра, как гласит народная мудрость, тоже — какой смысл. Пелевин будет побежден, когда кто-то предложит другой миф — обладающий такой тоже мощной энергией, но при том способный «поверить в человека», поставить его в центр вселенной. Современная русская литература, однако, в человека подчеркнуто не верит, считая его «заложником истории», и в этом смысле она вся похожа. Похожа на Пелевина.

Андрей Архангельский

Источник