– Не хватало еще, чтоб мы, царевны-змеицы, за какими-то млекопитающими летали!

– Зачем ты явился в этот мир, Айтварас Жалтис Чанг Тун Ми Лун, Великий Дракон Вод? – завыванием бури спросила она.
– Да так… За сметанкой вот выскочил, – насмешливо глядя на Ирку – и только на Ирку! – ответил Айт.
Кот на плече одобрительно мурлыкнул.
– Какая еще… сметанка! – поперхнулась змеица. – Ты не войдешь сюда!
– Да ла-адно! – лениво протянул Айт – и одним стремительным движением сорвав кота с плеча, швырнул его вниз.
– Мря-я-я!

Для того чтобы рисовать, надо уметь мечтать. Может, мечтать лучше получается в одиночестве?

— Жизнь похожа на автобус. Когда он на твоей остановке — белая полоса, на чужих — длинная черная. Никогда не знаешь, доедет ли он до твоей остановки? Вдруг поменяет маршрут? Или встанет на капремонт?

Зимняя ночь — вампир, крылья его — темнота, клыки — холод.

В нашем мире многими государствами правят безумцы, жаждущие заполучить атомное оружие, но великое множество людей боится избытка жира в потребляемых ими продуктах и одной десятимиллионной доли пестицидов в яблочном соке куда больше, чем попадания атомной бомбы в руки этих безумцев.

Пушкину с ней стало скучно, просто скучно. Да и что за веселье сидеть рядом с беременной женой или гулять с ней под ручку, стараясь не ускорить шаг или не сделать неловкого движения. Наташа обижалась, но вслух ничего сказать не могла, Пушкин был весел, и влезать в его веселость своими нотациями не хотелось.

— Если она придет ко мне и скажет, что у нее есть… кто-то другой, я никогда не стану ее обвинять и уж точно не подам на развод. По крайней мере, если она сама придет ко мне и признается. Я сказал, что верю: прощение — неотъемлемая часть любви, что в несчастье я буду ей самой надежной опорой. И жду от нее, что при необходимости она отнесется ко мне точно так же.

--Он нравится всем.
-Тогда почему он тебе не нравится?
--Именно потому, что он нравится всем.

...посмотрев на того, чьей копией ты являешься, ты сможешь получить какое-то понятие о своей глубинной сущности и, не исключено даже, о том, что ждет тебя впереди.

Иллюзорное ощущение, что одному быть хорошо, — плохой духовный симптом, как плохой симптом — отсутствие аппетита, поскольку человеку действительно нужно есть.

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется!

-- Знаешь, когда я был совсем маленьким водным дракончиком…
Ирка улыбнулась. Ей подумалось, что маленьким дракончиком Айт был, наверное, умилительный – такой чистенький-серебристенький, с кругленьким пузиком и трогательными слабенькими крылышками. Только бы он не почуял этих ее мыслей – знает она парней, за такое умиление крутой Великий Дракон ее с башни торгового центра скинет и на лету крылья повыдергивает!
Видно, Айт что-то почувствовал – он посмотрел на Ирку подозрительно.
– Ты рассказывай, рассказывай! – отвечая ему невинным взглядом, подбодрила она.

– Вам тут что, кино? Уйди от меня! – толкнув Айта в грудь, фыркнула она. – Еще не хватало – целоваться с тобой при всей этой публике!
– Кто сказал – целоваться? – пожал плечами Айт. – Я, может, хотел взять деньгами!

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

Память опасная вещь. Она может вспыхнуть от любой, самой незначительной мелочи.

Все женщины жалеют мужчин. Лаврова не видела ни одного мужчины, который жалел бы женщин.

— Почему с тобой у меня получается, а без тебя нет? — спрашивала она.
— Наверное, только вдвоем у нас все получается, — улыбался он.

За столиком подальше сидели парень с девушкой, им было наплевать на всех, влюбленным никто не нужен, им хорошо вдвоем.

– Не нужно стараться заменить им отца, достаточно быть хорошим отчимом. Это первое. Второе, и главное, – я тоже всегда буду помнить, что я вдова Пушкина, даже когда стану вашей супругой. Но вы не должны ревновать меня к прошлому. Оно свято и неприкосновенно. Если вы согласны на такие условия, я буду вам верной и доброй женой.

– Пушкин, почему ты? Разве больше некому проводить, кроме как женатому мужчине?
Он почти взвился:
– Ревнуешь? Ты свои провинциальные московские ужимки брось!

Он благоговел перед ней, она перед ним.

Красавица невеста повыше жениха будет, нежная, словно лебедь белая, свеча в руке чуть дрожит… Навсегда ведь, в радости и горе, пока смерть не разлучит… А каково будет жить с Пушкиным?

Его жизнь была открытой книгой. Даже если вы не горели желанием переворачивать ее страницы, стоило немного замешкаться, как Мариотт сам переворачивал их за вас, торопясь посвятить в свои дела — и в дела широкого круга друзей.

Всю жизнь – ни одного попрека. Словно не замечал ни ее пустых походов налево, ни судьбоносных романов. Лишь бы не ушла, лишь бы была рядом. Убожество. А может, просто умный? Делал вид. Ну уж нет! Тогда слишком умный – а этого не может быть.

А вот с мужем отношения разладились. Что-то сломалось – и они стали почти чужими людьми. Жили по инерции, без особой радости.

Жуткие роды помнила как вчера. А говорят, физическая боль быстро забывается. Фигушки! Она помнила весь этот ужас и спустя тридцать лет. (Правда, потом поняла, что бывает боль пострашнее физической. Но это будет позже, значительно позже, когда она натворит еще много бед и наделает еще целый ворох глупостей.)

Хороший способ продемонстрировать свою начитанность - это пересказывать людям сюжеты книг, которые они еще не прочитали.

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

– Эй-эй, ты хвост сильно не задирай! Она же не сказала, что именно я о тебе говорил!

– Нельзя отказываться от своей сущности! Можно накачать мышцы, можно чему-то научиться, похудеть, растолстеть, но даже меняя себя, надо все равно исходить из того, кто ты!

– Надо же, оказывается, тебя действительно нужно прикрывать!

— Может, мне повезло, что все эти тысячелетия я не знал любви, — сказал он. — Теперь я знаю, что это очень болезненное чувство.

Рутина привычно завешивала прошлое непроницаемым полотном.

Будущее обожгло заранее, без предупреждения.

Быть жертвой — не беда, со временем это забудется обществом; но если ты преступник, злодей, то навсегда останешься таким в глазах людей.

А теперь еще и Наташа…. Если уж жене нельзя доверять, то кому же можно? Он ей верил, даже когда ревновал и бесился, когда уезжал, верил своей Мадонне. Он и сейчас верил, знал, что не изменила и не изменит, разве что мысленно… Мысленно? Не потому ли хранила записки Дантеса?

…будь Наташа воспитана хоть чуть свободней, быть бы ему рогату, как оленю.

Красоте нужна еще и ловкость, и умение держать себя на людях!

– А знаете, почему Ван Гог отрезал себе ухо?
Она не знала.
– Для того, чтобы физической болью заглушить душевную. Потому что физическую терпеть оказалось легче. Но теперь, слава богу, все значительно проще, есть препараты.

Люди, любящие естественной любовью, хотят другому не просто добра, а своего добра, на свой лад и вкус.

– Нельзя отказываться от своей сущности! Можно накачать мышцы, можно чему-то научиться, похудеть, растолстеть, но даже меняя себя, надо все равно исходить из того, кто ты!

– Как ты нашел меня?
– Я всегда знаю, где ты, каждую минуту. Пять лет назад ты сказала, что тебе нужно время, и я дал его тебе, но никогда не оставлял тебя, и не оставлю.

Разбитые мечты и неисполненные надежды ломают и взрослого. Корежат самый закаленный характер.

Лаврова в который раз поняла, что такое любовь. Она похожа на укус яркой, блестящей, ядовитой змеи. Любовь проходит несколько стадий. Сначала ты ощущаешь покалывание и нетерпение, зовущие тебя к избраннику сердца. Затем онемение от неожиданного, невероятного везения. Потом космическую эйфорию счастья. И неизбежный паралич диафрагмы и остановка сердца. Любовь — это змея, кусающая свой хвост. Хуже тем, кто в конце.

Не надо. Никогда не возвращайся назад. Там страшно. Так страшно, как не бывает страшно в аду. Я знаю. Я через это прошла.

Когда я впервые тебя увидел, я сказал Стасу: «Если эта девушка не будет моей, я умру».

Лаврова сидела обхватив колени и мечтательно смотрела в небо. Оно было прохладным и чистым. Если постучать по небу стеклянной палочкой, оно запоет, как драгоценный богемский хрусталь. Долго лететь в этом небе нельзя, можно легко замерзнуть. И тогда надо забраться в теплое ватное облако, завернуться в него, как в одеяло, и хорошенько отогреть свои крылья. Лаврова верила, что ее летающее счастье сейчас греется в самом большом, самом горячем ватном облаке. Стоит еще немного подождать, и отдохнувшее счастье к ней вернется.

Любовь, если она достаточно сильна, может даже саму судьбу заставить изменить свой путь.

Они действительно заложили – сначала свои ценности и шали Натальи Николаевны, потом столовое серебро Соболевского, которое тот оставил именно для заклада, потом ценности Александры Николаевны… все… заложить оставалось только душу…