Если человеку нравится жизнь, если он способен получать удовольствие от каждой минуты, проведенной на этой земле, если он умеет находить для себя радости даже в мелочах, то он молод, какие бы цифры не были написаны в его паспорте.

"Но прежде чем, приступать к переменам, нужно понять, что в нас больше хорошего, чем плохого, правильного, чем ошибочного, и мы в состоянии исправить все свои ошибки."

"Любовь - это когда тебе 80% времени фигово и только оставшиеся двадцать хорошо. Зато - очень хорошо."

— Дай подумать… — Он дурашливо нахмурился.
— Думай, пожалуйста, вслух, чтобы я не приставала к тебе с вопросами.

— Саша, я не тебя ненавидела, а себя. Потому что… потому что думала, такую, как я, ты никогда не полюбишь. За что меня любить?
— Глупенькая… любят не за что-то… просто любят. Я и сам не знаю, как это меня угораздило…

– Ты переедешь ко мне или предпочитаешь, чтобы это сделал я?

Мне очень хотелось спать, мозги были вялыми, а извилины выпрямлялись в знак протеста, оттого сказанное поначалу лишь озадачило меня. Я спросила:

– Зачем?

– Зачем люди живут вместе? – терпеливо поинтересовался Тимур – Разные могут быть причины. – Я села, откинулась на подушку, уже подозревая, что уснуть мне больше не удастся. – К примеру, деньги. У меня они есть – и у тебя их навалом. Следовательно, эта причина не подходит. Вторая, распространенная причина: все так живут, то есть людям положено жить парами. Но мы индивидуалисты и потому не уподобляемся большинству. Есть еще чудаки, которые желают иметь детей.

– Ты хочешь услышать, что я тебя люблю? – заботливо осведомился Тагаев.

– Нет, не хочу, – замотала я головой. Он поднялся и натянул штаны, наверное решив, что такие важные вопросы с голым задом не обсуждаются.

– Почему?

– Ты настырный парень и иногда бываешь очень убедителен. Человек способен на ужасные глупости просто из упрямства.

Если продолжишь в том же духе, то вскоре сможешь убедить себя, что виновата во всех преступлениях человечества. От первородного греха до холокоста.

Ведь все проходит-и плохое,и хорошее.Не проходит только любовь-если она настоящая.

Курение-не для меня.Наверное,я слишком не несерьезна,чтобы иметь серьезные вредные привычки.

"Для любого человека было бы самонадеянно предполагать, что он всегда знает, что чувствует другой. Все, что мы можем, это попытаться понять чувства наших детей. Мы не всегда будем достигать цели, но наши усилия не пропадут втуне."

Сколько бы кофточек и юбочек ты ни набрала с собой в поездку, помни:главное не забыть свое очарование.

Матвея все считали отважным. С детства. Рискуя угодить в омут, он прыгал с моста ласточкой в бурлящую реку. Лез без седла на жеребца, известного своим норовом, и совершал другие подобные поступки.
На деле же Багров потому и прыгал в реку, что боролся с собой.

Проснулся он утром оттого, что кто-то сыпал ему на голову песок. Он открыл глаза и увидел вначале яркую оранжевую лопату, а затем детские ноги в бежевых ботинках. К лопате и ботинкам прилагался карапуз тех счастливых лет, когда спящие в домиках дяди не пугают и не удивляют.
На четвереньках выбравшись из домика, Багров поздоровался с пораженной молодой мамой и отряхнул с себя песок, часть которого забилась ему в ухо.

– Я пришел, чтобы вызвать вас на бой и убить! – произнес Багров звенящим от волнения голосом.
Арей зевнул.
– И это все? Ради такой вот ерунды ты меня дергаешь?

– Вырежут желудок – тогда узнаешь! – сказала женщина с предвкушением своей правоты.
Матвей покорно кивнул.
– Сердце мне уже вырезали. Желудка теперь не жалко, – сказал он.

Опасно получить нечто раньше времени, когда ты еще не дорос до этого и не понимаешь цены. Постепенно растут деревья, постепенно становятся большими дети, двигается земная кора, и люди изменяются тоже постепенно. Когда видишь их день за днем – изменение неуловимо. Все резкое, стремительное всегда неустойчиво и временно. Лучше постепенно и неуклонно, чем рывками и непонятно в какую сторону.

Говорят, противоположность шума есть тишина. Это не так. Тишина – это всего-навсего отсутствие шума

Если Дуглас плелся нога за ногу, его мысли неслись как угорелые; если он сам несся как угорелый, мысли плелись еле-еле.

В каждом из нас живет ребенок. Запереть его на веки вечные – дело нехитрое.

Двадцать пять – достойный пожилой возраст.

— Я первый. Не хочу тебя ловить, если ты свалишься.
— Спасибо, друг.

Гроза кончилась, но оставила после себя мелкий дождичек. Небо, вроде миража, сулило щедро, но давало скупо.

— Как, вы сказали, вас зовут?
— Я не говорил.
— Слава богу! На выход!

Над миром пронесется нечто вроде пыльной бури, и нашей Семьи не станет. Она будет снесена одной простейшей фразой:"Вы не существуете, вы не существовали, вас никогда не было".

Я опустил свой Sitzfleisch и открыл рот от удивления.
Ибо за спиной у Мэгги Ботуин оказался самый невероятный иконостас, какой я когда-либо видел в жизни. Он был ярче, больше и прекраснее, чем алтарь из серебра и золота в церкви Святого Себастьяна.
- Фриц! - воскликнул я.
Ибо весь этот алтарь был заполнен мятными ликёрами, бренди, виски, коньяками, портвейнами, бургундским и бордо, которые лежали на полках слоями хрусталя и выпуклого сверкающего стекла. Всё это переливалось, как подводная пещера, откуда косяками могли бы выплывать искрящиеся бутыли... Это было...
- Как ты знаешь, - сказал я, - я пью редко...
У Фрица выпал монокль.

... Я увидел шестерых парней, одетых в чёрное. Один из них был вожаком, и двигались они, как странные крысы, вырядившиеся в кожаные пиджаки и шёлковые рубашки: все чёрные, словно в трауре, волосы напомажены и зачёсаны назад, а лица белые как мел. Нет, даже не крысы, а чёрные ласки. Молчаливые, неуловимые, как змеи, опасные, враждебные, как чёрный дым из трубы.

Моя любовь к кино началась много лет назад. Словно Кинг-Конг, она обрушилась на меня, когда мне было тринадцать; и я так и не смог выбраться из-под этой гигантской туши, в которой билось сердце.

А уж Формтень! И не смешите! Этот вообще не подозревает, что есть какой-то реальный мир с такими, как мы, нормальными дураками.

- Господи, до чего же вы уверены в людях! Не пора ли повзрослеть! Как будто, если человек вам нравится, он не может выкинуть что-нибудь необычное без вашего ведома.

«Никого нельзя убивать, даже тех, кто этого заслуживает».

Когда я очень счастлив, или очень огорчен, или смущён, я всегда набиваю рот сладостями и бросаю обертки где попало.

В том мире, где он теперь вращался, не было принято щадить и сочувствовать. Там не любили ждать и не прощали промахов – он назывался бизнесом.

Не всегда можно позволить себе роскошь – поступать по велению сердца.

Если мне сразу нравится книга, потом резко оказывается, что это дрянь. И с людьми тоже самое. Стараюсь выжить со внутренней оценкой, но не получается.

У каждого человека есть сценический образ себя, любимого, и он его старательно обслуживает.

Иногда семья становится рутиной, чем-то привычным и незаметным, как обои на стене. Давно уже поклеены, здорово выгорели, теоретически, можно бы и поменять, но ты вроде уже сроднился с ними… Не раздражают, не отклеились, не слишком загрязнились — и ладно.

Я думаю, очень немноги люди умеют говорить правду себе и другим. Это не о лжи. Не лгут многие, а вот говорить правду не способен почти никто.

"Время летит, лишь когда напрочь забываешь о нем, но стоит, пусть даже где-то на задворках сознания, начать вести отсчет, время останавливается, и часы уже не тикают, а смеются над тобой."

"Сердце - не киндер-сюрприз, посмотреть, что внутри, нельзя. Можно только слушать и верить."

Мы ведь даже не пытались. Ни он, ни я… как это ни горько. Не пытались простить или хотя бы понять… Я так мечтала о свободе, готова была на что угодно, отчаянно желая получить ее. И вот я свободна. И счастлива? Господи, какая я дура…

Признаюсь, я не хочу увидеть твой труп в морге. Но если мне придется сделать выбор, я выберу своего мужа, не сомневайся. Может, он и не лучше тебя, но я его люблю.

Никакое богатство не даст вам ни настоящей дружбы, ни искренней любви. Все, что может быть подано в этом обличие, легко может оказаться лишь иллюзией.

Сердце - не киндер-сюрприз,посмотреть что внутри,нельзя.Можно только слушать и верить...

Ой, как интересно!

"...стоит только добродетели достигнуть степеней высоких, как ее уже начинают преследовать. Никто или почти никто из славных мужей прошлого не избежал низкой клеветы."

Багров попрощался, с некоторым колебанием выпустил дерево и пошел, не оглядываясь. Ему хотелось ехать к Ирке и ехать непременно на товарняке, в разболтанном открытом вагоне, чтобы можно было лежать на пустых ящиках, подложив под голову брезент, и думать, думать, думать. Он чувствовал, что внутри у него узел, который нужно распутать.

– ...Я к тесту готовлюсь! – заорал Меф, собирая с пола разлетевшиеся листки.
– Чего так быстро-то? Ты же еще и месяца не проучился, – удивилась Даф.
Меф и сам не знал.
– Препод такой попался. Другие группы еще не чешутся. Ну ничего, препод говорит: ближе к сессии зачешутся, – произнес он размышлительно.
– Ага. Вечно так бывает, – кивнула Даф, пережившая на своем веку больше девяти тысяч сессий.

Если ты первый день за рулем – нечего гонять! Стой себе на газончике и пыхти выхлопной трубой!...

Человек с занозой в ноге может думать только про занозу в ноге. На красоты природы и на Млечный Путь ему в этот момент плевать. Я могу думать только о той валькирии. Она стала моей занозой.

Вот это я понимаю: ненависть! Когда такая ненависть, так и любви никакой не надо!