Не говорите мне, кто я такой. Я не желаю этого знать.

Я скажу вам, от чего вы умираете, – прошептала мисс Минерва Холлидей. – Вы больны – людьми.

Из-за монокля иногда выглядывал краешек восточного глаза. Я думал, что левый глаз был Пекином, а правый - Берлином, но нет. Восточный казался больше лишь благодаря увеличительному стеклу монокля.

Лоб и скулы являли непобедимый оплот тевтонской самоуверенности, крепость, способную простоять две тысячи лет или до тех пор, пока не расторгнут контракт.

Тяжёлое зеркало начало медленно закрываться. Я бросился вперёд, испугавшись, что, когда оно закроется, тусклые огни погаснут и меня поглотит темнота.

Зимой и летом Кларенс был закутан в большое, не по размеру пальто из верблюжьей шерсти с карманами, куда он рассовывал ручки, блокноты и миниатюрные фотокамеры. Он снимал пальто только в самые жаркие дни. И тогда становился похож на черепаху, вырванную из панциря и с испугом глядящую на жизнь вокруг.

— Как ты думаешь, нас кто-нибудь там видел?
— Нет, конечно. Поэтому я и помахал! Чтобы показать, какие мы глупые и невинные! Творится что-то неладное. Мы должны вести себя естественно.
— Когда в последний раз мы вели себя естественно?

Дождь последовал за мной и в квартиру.

- Веришь в теплоту тел?
- Что?
- В теплоту тел! В секс без секса? В объятия.

Как хочется верить в то, что там, наверху, есть какая-то мудрая и светлая сила, которой небезразличен каждый из людей, которая следит за тем, чтобы все страдания были вознаграждены по заслугам. От осознания этого жить становится намного проще.

Любовь, как известно, лишает способности быть объективными не только людей, но и ангелов.

Жить без любви – это почти то же самое, что жить без души.

С воспоминаниями справиться можно. Гораздо труднее справляться с постоянно мучающим чувством вины.

Очень часто детская неусидчивость, непослушание и стремление нарушать правила — не что иное, как неосознанный крик о помощи, неумелая попытка заинтересовать собой, привлечь к себе внимание и получить хоть каплю заботы и душевного тепла, которого им так не хватает.

"Есть люди, которым ты можешь и должен рассказать все, потому что они поймут и не обманут, не предадут. Это так же абсурдно, как если бы ты сам себя предал. Ведь вы единое целое. Две половинки."

Валькирии в бою и валькирии в быту – абсолютно разные существа. Словно из разных миров. Когда они сражаются – свет наполняет их силой. Даже толстая Бэтла, которая на третий этаж поднималась с сопением, с копьем в руке преображалась и могла без отдыха пробежать хоть пять километров.

Матвей ощутил тоску и духоту. Так порой и человек, кричавший, что хочет остаться один, когда остается один, к удивлению своему осознает, что он, в общем-то, хотел совсем другого.

Когда в другой раз надумаешь меня убивать, продумай, пожалуйста, детали заранее.

– Плевать мне на Мефа! – вскинулся Багров, который не желал в последние минуты жизни слушать про Буслаева.
– Пять! На всех не наплюешься. Слюни, как говорит моя секретарша, нужны для переваривания пищи, – назидательно поведал Арей.

Меф подхватил ее и перекинул через плечо. Таскать девушек на руках – это мелкое пижонство в стиле фотографа у загса. Через плечо гораздо функциональнее.

Если мраку нужен был палач, почему он не выбрал какого-нибудь придурка из тех, кто вешает кошек в темном тупике за школой или пускает в пруд пойманную рыбу, забив ей в жабры спичку? А сколько редкостных интеллектуалов гоняются с зажигалкой за ползущим по стволу жуком, любуясь, как у него сворачиваются от огня задние лапки, а жук все пытается удрать, наивный? Называется сия картина «Героическая смерть жука-пожарника». И самое скверное, что каждый, даже самый неплохой как будто человек, хотя бы однажды переходит по переброшенной доске этот провал садистического любопытства. Кто-то переходит, а кто-то и срывается.

– Аида Плаховна, вы готовы? – официальным тоном спросил ее Арей.
– Я как лапша быстрого приготовления, всегда готова.

Книги громоздились по двадцать штук десятью рядами, и если не падали, то лишь потому, что удерживающей их магии эта идея не казалась блестящей.

Храбрые охотники спорят, кто первый проявит чудеса героизма, и уступают друг другу честь бросить копье первым. Зато если тигр умрет, подавившись старушкой, вождь непременно напялит его шкуру. На вопросы других вождей он будет многозначительно отмалчиваться или, отрывая комарам крылышки, рассуждать о преимуществах каменного топора в сравнении с дубиной…

– Наверное, не стоило надуваться большим количеством кофе с утра. Теперь у меня в голове порхают мотыльки, и работать совсем не тянет, – пожаловалась ведьма.
– А что, бывают дни, когда тебя тянет работать?

Ревность – великое чувство. По себе знаю: на один поцелуй любви всегда приходится два пинка ревности.

– Депресня-я-ак! Депресня-я-ак! – звала Даф.
Комиссионеры ехидно извивались пластилиновыми спинами. Они откровенно потешались.
– Со стороны можно подумать, ты жалуешься на плохое настроение! – сказал Меф.

Я всегда знала, что твой кот дружит с головой только час в сутки. В остальное время он на нее дуется.

Антигон, крякнув, занес булаву.
– Не надо! Погоди! – крикнула Ирка.
– Чего годить-то? По мне лучше бы тюкнуть для надежности! – огорчился кикимор.

Основной догмат этой веры гласил: дерево, которое было хорошим деревом и вело чистую, честную и гладкоствольную жизнь, может рассчитывать на жизнь после смерти. Прожив поистине зеленую жизнь, в конце концов оно перевоплотится в пять тысяч рулонов туалетной бумаги.

- Что будем делать? – осведомился Двацветок.
- Паниковать? – с надеждой предложил Ринсвинд.

Быть красивой - не преступление.

Нельзя построить новый дом на месте старого, не разрушив его...

Задумался я о России, о русском поле, где коттеджи, высоковольтка и штофчик церковки с золотой затычкой-луковкой. Под ностальгию моллюски очень хорошо идут. Вскрывать раковины взялись и мои соотечественники, проявив при этом страсть поистине благородных существ. Оказывается, хороший аппетит в обычае у людей высшего общества.

Непоэтичное дело зимние похороны. Никаких поросших васильками пригорков и пения птах. Топчешься на краю земляной дыры, смотришь на срез — плодородный слой, осколки, пучки корней, красная глина, утираешь помороженный нос и думаешь, как бы не поскользнуться на утоптанном снегу и вслед за покойником не сверзиться. Русская зимняя природа не оставляет места фантазиям. Вот она яма, и вот, собственно, все.

Дуг проснулся от жуткой скуки, которую способен навеять только сон.

Покажи мне хоть что-нибудь хорошее, чему не приходит конец, и у меня на радостях крыша съедет.

Сейчас еще Грею позвоню.
- Грею не до того: он умирает.
- Ну, знаешь ли, сколько его помню, он все умирает!

Если по старикам не видно, что они были ребятами, значит, у них молодости не было и в помине!

«Всё» с необычайной легкостью слетает у меня с языка. Другое дело «что-нибудь»! «Что-нибудь»! Пока разжуешь, челюсть вывихнешь. Так что давай-ка лучше побеседуем обо «всём», а там видно будет.

Мыслям не прикажешь.

С темнотой проблема та, что впереди, а может, сзади в ней чудятся заполонившие помещение мумии, которых вышвырнули из могил, так как они не оплатили похороны.
Или мерещатся кучи из тысяч и тысяч костей, черепов: собьешь — и покатятся шары во все стороны.

Годы — вот где легче всего спрятаться.

Тебя нашли. В корзине, оставленной у двери Дома, с томиком Шекспира под ногами и «Падением дома Эшеров» вместо подушки.

И она вошла, облаченная в тончайшее высокомерие...

— Прежде, чем ты уйдешь, — сказал Финн. — Кстати. Об ирландцах. Расставил ли ты все точки над «i»? Как бы ты мог описать…

— Воображение, — сказал я тихо.

Тишина. Все ждут.

— Воображение, — продолжал я. — Боже праведный, все не так. Где ты? На островке со спичечную головку за девять тысяч миль к северу посреди ничего!! Какие тут богатства? Никаких! Какие природные ресурсы? Всего один — находчивость, золотые умы — у всех, кого я здесь встречал! Ум, который светится в глазах, слова, слетающие с языка в ответ на события не крупнее игольного ушка! Из такой малости вы собираете так много; выжимаете последнюю унцию жизни из цветка с одним лепестком, из беззвездной ночи, из дня без солнца, из кинотеатра, населенного, словно привидениями, старыми фильмами, из шишки на голове, которую Америка принялась бы лечить пластырем. Здесь и повсюду в Ирландии жизнь. Кто-то подбирает нить, кто-то завязывает на ней узел, третий приделывает дугу и к утру готов ковер на полу, занавеска на окне, поющий гобелен из струн арфы на стене, и все они берут начало от этой нитки! Церковь держит страну на коленях, она захлебывается от непогоды, политиканы загоняют в могилу… но Ирландия по-прежнему устремлена к тому дальнему выходу. И знаете, ей-богу, я думаю, она найдет этот выход!

- Не поднимай, - сказал Крамли.
... Восьмой звонок. Десятый. Наконец я не выдержал. И снял трубку.
Сперва в ней слышался только шум электрических волн, накатывающих на берег где-то на другом конце города, где невидимые капли дождя падали на неумолимые плиты надгробий. А затем...

Даже когда она выключает зажигание, - сказал Генри, - я всё равно слышу гудение её мотора.

Всё, проваливайте! И чтобы в три утра ваши кривые рожи отразились в зеркале у меня в кабинете!

- Ты точно чокнутый. Неужели ты веришь во всю эту чепуху, о которой пишешь? Марс в две тысячи первом? Иллинойс в тысяча девятьсот двадцать восьмом?

— Только что здесь прошагала римская фаланга из сорока человек. По десятому павильону бегала горилла, волоча собственную голову. Из мужской уборной выкинули одного художника-постановщика, он голубой. Иуда устроил в Галилее забастовку, требует, чтобы платили больше сребреников. Нет-нет. Ничего странного, иначе я бы заметил.