В холле Матвею встретился Ромасюсик, чапавший куда-то с полотенчиком и зубной щеточкой. Вид у Ромасюсика был бодрый, утренний. Пальцы на его ногах, торчавшие из шлепок, казались вызывающе сдобными.

Люди, стремящиеся доказать, что они свои в несвоей компании, нередко делают много глупостей, чтобы прописаться в ней. Может, им стоит сказать себе: если я бурундук, чего я лезу к сусликам, и на этом успокоиться?

На рассвете есть странный час. Не час даже, это слишком щедро сказано, а примерно десять-пятнадцать минут – когда асфальт кажется белым, а деревья бесцветно-контурными, точно подсвеченными изнутри.
Это радостные и яркие минуты. Зримо ощущаешь, как день наполняется жизнью. Жизнь еще не видна, но уже брезжит где-то на подходе. Это не сияющий торжествующим солнцем полдень, а ранний, полный надежд рассвет.

– Это был бы не донос, – возразила Даф.
– А что?..
– Ну не знаю... гражданская сознательность, например.
– Гражданская сознательность – это когда узнал, что террористы хотят взорвать пункт приема стеклотары и, не беспокоя милицию, сам навалял им ручкой от лопаты. А по мелочам капать – это называется стукачество.

Ненавижу лесть, особенно если она граничит с хамством!

Ты просто внебрачный парнокопытный сын непарнокопытного осла!

Существует лишь одна-единственная беда-все умницы очень быстро понимают:нас-умниц-мало и мы занесены в Красную книгу,как вымирающий вид.

Лучше быть индивидуальностью, хотя, несомненно, легче быть как все.

На самом же деле Серебряная нить - это канал, где протекают Земной и Космический энергетические потоки. На нем, как бусинка на ниточке, нанизано энергетическое пространство, где размещены физическое тело человека и другие его энергетические тела, располагающиеся вокруг физического тела в виде оболочек. Причем чем дальше от физического тела расположена оболочка, тем меньше она повторяет форму тела. Вот почему человек на энергетическом уровне похож на круглую бусинку.
Страница 19

Жизнь нельзя брать за горло – она послушна только легкому касанию. Не переусердствуй: где-то нужно дать ей волю, а где-то пойти на поводу. Считай, что сидишь в лодке. Заводи себе мотор да сплавляйся по течению. Но как только услышишь прямо по курсу крепнущий рев водопада, выбрось за борт старый хлам, повяжи лучший галстук, надень выходную шляпу, закури сигару – и полный вперед, пока не навернешься. Вот где настоящий триумф. А спорить с водопадом – это пустое.

- Ты себя любишь?
- То, что вижу в зеркале, конечно, люблю. А вот то, что под стеклом, в глубине, меня пугает.

Ее хлебом не корми, дай кому-нибудь напакостить. Блаженны паскудники, которым паскудство в радость. Она вас с потрохами сожрет.

Даты относились к тому времени, когда испанская Армада разбилась у берегов Ирландии, что дало жизньмногим темноволосым мальчикам и еще более темноволосым девочкам.

... Я услышал, как Генри коснулся своим тёмным лбом внутренней стороны двери.

... Голос Генри дрожал, как пламя свечи при лёгком ветерке.

... Я всегда считал, что от тебя хорошо пахнет. Я хочу сказать, если и существовало когда-нибудь воплощение невинности, то это был ты, жевавший по две мятные пластинки сразу.

Этот устрашающий бастион, таящий в себе смертные приговоры, этот перечень поражений, этот литературный Апокалипсис, нагромождение войн, склок, болезней, депрессий, эпидемий, этот водоворот кошмаров, эти катакомбы бреда и головоломных лабиринтов, в которых бьются, ища выход и не находя его, обезумевшие мыши и взбесившиеся крысы. Этот строй дегенератов и эпилептиков, балансирующих на краю библиотечных утесов, а над ними в темноте многочисленные колонны одна другой гаже и отвратительней.

Если вы знаете, что человек мертв, воздух в покинутом им помещении противится каждому вашему движению, даже мешает дышать.

— Где болит?
«Там, где никому не видно», — подумал я. Как-нибудь ночью лет через десять это все всплывет.

Если под боком нет океана, сойдет и бассейн. Если нет бассейна, включи душ. Тогда можешь кричать, выть и рыдать сколько тебе влезет, и никто об этом не узнает, никто не услышит.

Для женщины понятие «счастье» обычно неразделимо с понятием «любовь».

Нет плохих или хороших душ: каждая чем-то ценна и достойна того, чтобы её охраняли как следует.

Самая причудливая в мире вещь – это время. Считается, что в радости оно летит незаметно, а в скуке и ожидании еле плетется. Но люди пережившие горе, знают, что и иногда и в тоске время пробегает довольно быстро.

Взрослые иногда нуждаются в сказке даже больше, чем дети.

Гений. как колокол, отзывается в каждом. Ему все помогают. при чем некоторые делают это неосознанно, пытаясь помешать. Часто гений, как человек неумен или умен очень в меру. Зато он правдив и не искажает книгу.

В сущности, чтобы прослыть глупым, достаточно просто быть злым.

Ну и пусть… пусть будет больно, невыносимо больно, но я хотя бы попытаюсь.

— Обещаю исправиться… завтра… или послезавтра. А если вдруг забуду, ты метнешь в меня тарелкой.

Призрак коммунизма не бродит больше по Европе, его давно сменил призрак целлюлита, притаившийся в каждой кукурузине, в каждом кусочке гриба, в каждом неопознанном- и не дай бог вкусном-ингредиенте.

Лес стремительно желтел. Осень в Москве и Подмосковье всегда наступает внезапно. Она только готовится долго. Так и художник бесконечно открывает краски, двигает этюдник, раскачивается – а потом раз! – взялся за дело, и за несколько часов картина готова.

Когда Ромасюсик бывал заинтересован и желал вступить в контакт с плохо знакомым ему человеком, он обычно улыбался и лепетал все подряд, что в голову придет. Например, озвучивал то, что делает. К слову, если Ромасюсик пил чай, он говорил: «А я вот тут чай пью! Да! В чашечку наливаю и пью! Ложечкой вот мешаю!» А если обувался, ворковал: «А я вот тут шнурочки завязываю! Да! Один завязал и теперь другой завязываю!»

Эйдос на ладони у ведьмы вспыхнул с щемящей тоской. Улита завернула его в клочок газеты.
– И всего-то программа телевидения! Как все в этом мире забавно: великое граничит с жалким и банальным, – сказала она, разглядывая газету.

– Может, он испугался взрыва? – робко предположила Даф.
Меф недоверчиво усмехнулся:
– Твой котик? Такой испугается, только если его отбивная будет недостаточно радиоактивной.

Ирка решилась наконец поднять глаза на Багрова. Тот смотрел на нее спокойно, с завораживающим упрямством. На миг Ирке захотелось шагнуть к нему и бросить все усложнять. Что за привычка, в конце концов, превращать жизнь в запутанный лабиринт условностей? Есть валькирия-одиночка, есть человек, который ее любит… Зачем ей Буслаев, которому никогда не узнать в валькирии девчонку на коляске, к которой он порой забегал? Чего она мудрит, чего добивается? Может, ей просто хочется быть несчастной и она неосознанно ищет для этого повод?

"...добро пожаловать, крокодилы". (страница 505)

Рождество-время прощения.

Иной раз силе приходится поклониться мудрости.

Если худшее возможно, лучше не засовывать голову в песок, не прятаться от худшего, не спасаться бегством. Оно может случиться. Лучше заранее к этому подготовиться. Тогда превращение вашей худшей догадки в реальность не собьет вас с ног.

– Итак. – Кел Квотермейн наклонился вперед, поскрипывая тростниковыми костями. – Что ты хочешь узнать?
– Все, – выпалил Дуглас.
– Все? – Квотермейн хмыкнул себе под нос. – На это потребуется аж десять минут, никак не меньше.
– А если хоть что-нибудь? – спросил Дуглас.
– Хоть что-нибудь? Одну, конкретную вещь? Ну, ты загнул, Дуглас, для этого и всей жизни не хватит.

Победа там, где есть движение вперед.

Кто обрезал телефонные провода, тот потерял связь с миром.

Многое мог бы приобрести, подумалось мне, но как разворошить большую китайскую гробницу, набитую обрезками чёрно-белых кинокартин, вольеру, где бороздят воздух птицы, где от большого прожорливого экрана отскакивают рикошетом фейрверки, быстрые, как память, недолговечные, как угрызения совести?

Самое время для событий — ночь. И уж никак не полдень: солнце светит слишком ярко, тени выжидают. С неба пышет жаром, ничто под ним не шелохнется. Кого заинтригует залитая солнечным светом реальность? Интригу приносит полночь, когда тени деревьев, приподняв подолы, скользят в плавном танце. Поднимается ветер. Падают листья. Отдаются эхом шаги. Скрипят балки и половицы. С крыльев кладбищенского ангела цедится пыль. Тени парят на вороновых крыльях. Перед рассветом тускнеют фонари, на краткое время город слепнет.
Именно в эту пору зарождаются тайны, зреют приключения. Никак не на рассвете. Все затаивают дыхание, чтобы не упустить темноту, сберечь ужас, удержать на привязи тени.

Ты согласен, дитя, что сорок миллиардов смертей — великая мудрость, а сорок миллиардов, что погребены в землю, — великий дар живым, только и позволяющий им жить?

Что, о что же мы суть такое? Кто такие суть вы, и я, и все, что вокруг, – нескончаемые вскрики умерших, но не мертвых? Не спрашивайте, по кому звонит погребальный колокол. Он звонит по тебе, и по мне, и по всем этим призрачным ужасам, что безымянно скитаются в послесмертном мире…

Мы мудры расставаниями.

— Ты знаешь, что значит «прощай»? Это значит — прости, если я чем-нибудь тебе повредила.

Пока не попробуешь управлять киностудией, парень, тебе не понять, что такое власть. Ты не просто управляешь городом, страной: ты правишь миром за пределами этого мира. "Замедлить!" - приказываешь ты, и все бегут медленнее. Командуешь: "Быстрее!" - и люди перескакивают через Гималаи, с размаху шлёпаются в собственные могилы. И всё потому, что ты вырезал некоторые сцены, дал указания актёрам, обозначил начало, угадал конец... ...Я превращал в карликов тех самых гигантов, что некогда причиняли боль моим товарищам, тех, кто сломал гироскоп, когда-то вращавшийся в моей груди.

- Констанция! Соседи!
- Что нам соседи, мой милый! - она поцеловала меня так крепко, что у меня остановились часы. - Спорим, твоя жена не умеет так целоваться!
- Если б умела, я бы умер еще полгода назад.

У меня собачий нюх, но гордость как у кошки.

Первый шаг к выздоровлению, возвращению из безумия, — это осознание того, что ты безумен. Возвращение означает, что впереди больше нет прямой дороги и у тебя только один путь — назад.

...а я, стоя за экраном, уже протягивал руку, стараясь ухватиться за что-нибудь, но замирал от ужаса, как бы что-нибудь не ухватилось за меня.