... очень бойкий и алчный, довольно смазливый, с очень светлыми волосами и жидкими светлыми усиками; у него были вкрадчивые манеры и повадки провинциального сердцееда.

Я говорю о колдовстве, мой друг, о том, что человек подвластен чарам красоты, любви, богатства - всего, чего мы подчас так жаждем и не можем достичь, - такова чаще всего любовь в нашем мире.

В отношениях между мужчиной и женщиной, которые мы наблюдаем с таким горячим интересом, надеясь найти в них какую-то разгадку тайны бытия, всего труднее и тягостнее минуты, когда взаимная привязанность приносится в жертву внешним обстоятельствам, столь далеким от красоты и силы самого чувства.

Когда человек начинает предаваться бесплодному самоанализу, — состояние, которое у наиболее чувствительных или наименее устойчивых натур нередко кончается алкоголизмом, а иногда и самоубийством.

Весьма поучительно наблюдать, как честолюбие может заглушить все остальные движения человеческой души.

Кому не знакомо мертвящее дыхание памяти о лучших днях! Оно удушает мечту настоящего, встает перед нами подобно призраку на пиршестве и пустыми глазницами иронически озирает наш жалкий праздник.

В туалетах есть что-то утешительное. Хотя бы функции организма остались демократичны. Все на свете срут, как выразилась бы Мойра.

Прощение - тоже власть. Умолять о нем - власть, и отказывать в нем, и его даровать - власть; быть может, величайшая.

Практически всякий, кому вы признаетесь в отсутствии таланта, непременно сочтёт вас мудрым.

— Вы хотите сказать: если Бог участвует в сюжете, должно последовать наказание, — уточнила Тоби.
— Да, — сказал Адам Первый. — Излишне говорить, что в сюжете без Бога тоже присутствует наказание. Но в такой сюжет люди менее склонны верить. Если есть наказание, они хотят, чтобы был и наказующий. Безличностная катастрофа им неприятна.

— Не следует слишком многого ожидать от веры, — сказал он. — Человеческое разумение несовершенно, и мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно. Любая религия — тень Бога. Но тень Бога — это еще не Бог.

«Непыльная работа. И хорошо оплачиваемая. Тем, кто голосовал правильно, полагалась ежемесячная премия», - рассказывает депутат-единоросс. Кроме официальной зарплаты в 90 000 рублей, доплачивали еще около $3000 ежемесячно в конверте от «социально-ответственных» предпринимателей-компаний, делегировавших своих представителей в Думу.

Я превращусь в скелет, меня найдут через месяцы, годы или столетия и спросят: «А это кто? Мы и забыли про нее. Ладно, сметите останки и весь этот мусор в угол, а пуговицы заберите. Слезами горю не поможешь, а пуговицы в хозяйстве пригодятся».

— Законы существуют для того, чтобы их нарушать, — ответил Джеремайя. — Они ведь придуманы не для меня и не мною, а властями предержащими для их же собственной пользы.

Когда спишь в одежде, по-настоящему не отдыхаешь. Платье мнётся, тело под ним – тоже. Такое ощущение, будто тебя свернули в узелок и бросили на пол.

Хуже всего – джентльмены, они думают, что все обязаны выполнять их желания. […] Но все мужики одинаковые: наобещают с три короба, мол, сделают всё, чего ни пожелаешь. Но просить их нужно осторожно и не делать для них ничего, пока они не выполнят обещанного. А если подарят колечко, то к нему должен прилагаться священник.

Джеремайя сказал ещё, что ему жалко Мэри и он будет за неё молиться, хоть я и не представляла себе, какими такими молитвами, ведь он язычник и занимался всеми этими фокусами да ворожбой. Но сдаётся мне, слова молитвы не имеют значения, ведь Бог различает лишь между добром и худой волей.

Как известно, предрассудки труднее всего искоренить из сердца, почва которого никогда не была вспахана и оплодотворена образованием; они произростают упорно, стойко, как плевелы среди камней.

Жалость, Джен, со стороны некоторых людей - унизительная подачка, и хочется швырнуть ее обратно тому, кто с ней навязывается. Эта жалость присуща грубым, эгоистическим сердцам; в ней сочетается раздражение от неприятных нам сетований с тупой ненавистью к тому, кто страдает.

- Попроси еще чего-нибудь, - сказал он затем. – Так приятно, когда ты просишь и я уступаю.

И все-таки твой долг - все вынести, раз это неизбежно; только глупые или безвольные говорят: «я не могу вынести», если это их крест, предназначенный им судьбой.

Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды.

– Они выглядят ненормально, – заметила я. – Или как больные. Зеленых лиц не бывает! И лиловых тоже.
Лора сохраняла невозмутимость.
– У них души такого цвета, – сказала она. – Так они должны выглядеть.

Расставания убийственны, но встречи бесспорно хуже. Живой человек не способен соперничать с яркой тенью, отброшенной его отсутствием. Время и расстояние сглаживают шероховатости; но вот любимый возвращается, и при безжалостном свете дня видны все прыщики и поры, все морщины и волоски.

Счастье — оно напоминает по цвету радугу, оно переливается и искрится, оно источает сладкий аромат первой клубники и нежных цветов.

..., но нельзя жить дальше, если ты утратил язык: если слова больше ничего не обозначают, все вокруг обессмысливается, если слова лишены подоплеки.

Легко воспитывать слепца, который, не протестуя, подчинялся бы поводырю или Корану.

Тот, кто печален, печалит других.

И Некогда превратилось в Никогда!

Великолепное сооружение, несущее пищу и радость, — вот что такое дерево. Но прежде всего деревья — это источник живительного прохладного воздуха для легких и ласкового шелеста, который нежит твои слух и убаюкивает тебя ночью, когда ты лежишь в снежно-белой постели.

Как выглядит Время? Оно точно снег, бесшумно летящий в черный колодец, или старинный немой фильм, в котором сто миллиардов лиц, как новогодние шары, падают вниз, падают в ничто.

- Мы никогда не согласимся друг с другом, - сказал он.
- Согласимся не соглашаться, - предложил марсианин.

Вот что значит жить рядом с водопадом, Сафран. Каждая вдова просыпается однажды утром после многих лет чистой и неизбывной скорби и понимает, что хорошо выспалась, и с удовольствием завтракает, и слышит голос своего покойного мужа уже не все время, а лишь время от времени. Скорбь сменяется благотворной печалью. Каждый родитель, потерявший ребенка, когда-нибудь вновь находит повод засмеяться. Боль стихает. Как резцом, все мы высекаем свою любовь из утраты. Я. Ты. Твои пра-пра-пра-правнуки. И мы учимся жить в этой любви.

По ночам он перечитывал письма, которые она никогда ему не писала.

Это серьезная книга, написанная несерьезным человеком. Или наоборот.

А Бог грустит?

Грустит — значит существует, не так ли?

Я знаю, — сказала она, легонько шлепая его по плечу. — Может, я для того и спросила, чтобы узнать наконец, веришь ли ты в Бога.

Тогда скажем так: если Бог есть, то поводов для грусти у Него предостаточно. А если Его нет, то вот ему и повод погруститъ. Так что, возвращаясь к твоему вопросу: скорее всего, Бог грустит.

Он знал, что слова я люблю тебя означают также я люблю тебя сильнее всех, кто когда-либо тебя любил или полюбит, а также я люблю тебя так, как никогда никого до этого не любил и не полюблю.

Правильные поступки всегда сопровождаются чувством вины и что если чувствуешь себя виноватым, значит, скорее всего, поступаешь правильно.

— «Я вас достал», — сказал я. «Ты меня не достал», — сказала она, но когда так говорят, в это жутко трудно поверить.

Я сказал: «Из всех животных люди — единственные, кто краснеет, смеется, верит в Бога, объявляет войну и целуется губами. Следовательно, чем больше мы целуемся губами, тем больше в нас человеческого». — «И чем чаще объявляем войну?» Тут уже мне пришлось промолчать.

Было так странно видеть его на расстоянии. Такого маленького. Снаружи я волновалась за него совсем не так, как внутри квартиры. Я хотела защитить его от всего ужасного, что могло с ним произойти.

«Я знаю об этом здании, потому что люблю его».
«Но почему именно это здание?» — спросил мистер Блэк. Она сказала: «Разве это любовь, когда знаешь ответ?»

Ты делаешь только больнее, когда не хочешь причинять боль.

Он твердил, что всё будет хорошо. Я была ребенком, но знала, что всё хорошо не будет. Он не был обманщиком. Он был отцом.

У американцев искусство всегда особая статья, его место — в комнате чудаковатого сына наверху. Остальные принимают его, так сказать, воскресными дозами, кое-кто в смеси с религией.

- Что ты так всматриваешься, пап?
- Я искал земную логику, здравый смысл, разумное правление, мир и ответственность.
- И как - увидел?
- Нет. Не нашел. Их больше нет на Земле. И пожалуй не будет никогда. Возможно, мы только сами себя обманывали, а их вообще и не было.

Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну:
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

И ни птица, ни ива слезы не прольет
Если сгинет с Земли человеческий род.

И Весна… и Весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.

Виноватая муха угодила в сачок школьника, личность которого не установлена. Мальчик занес руку, чтобы прихлопнуть ее, но пока кулак опускался, муха дернула крылышком, но не взлетела. Мальчика ( а это бы чувствительный мальчик) внезапно постигло ощущение хрупкости жизни, и он выпустил муху. Муха, тоже что-то постигшая, умерла от признательности.

Боюсь, что мир продолжится без меня, что мое отсутствие останется незамеченным, или, хуже того, будет воспринято как естественное продолжение заведенного порядка вещей. Эгоизм ли это? Так ли уж безнравственно мечтать о том, чтобы конец света наступил для всех одновременно с моим?

В цыганском таборе свернули шатры, разобрали крытые соломой хибары и стали жить без прикрытия, стелясь по земле, как человеческий мох.