Он твердил, что всё будет хорошо. Я была ребенком, но знала, что всё хорошо не будет. Он не был обманщиком. Он был отцом.

Я вдохнул в себя мир, поставил его с ног на голову и выдохнул обратно в форме вопроса: «Я тебе нравлюсь?»

- Я знаю об этом здании, потому что люблю его.
- Но почему именно это здание?
- Разве это любовь, если знаешь ответ?

Я спросил, как она относится к тому, что в городе вместе с миллионерами живут бездомные.
«Нормально отношусь», — сказала она,«Можешь мне не верить, но я тоже когда-то была идеалисткой». Я спросил, что значит «быть идеалисткой». «Это значит жить в соответствии со своими убеждениями». — «Вы больше так не живете?» — «Есть вопросы, которые я больше не задаю»

Мы забрели куда-то, шаря перед собой руками, но не для того, чтобы что-то найти, а чтобы никого не подпустить близко

Это нормально — не разбираться в себе.

Меня не волновало, сможет ли он меня полюбить. Меня волновало, сможет ли он во мне нуждаться.

Жестокость - не только умышленное причинение излишних страданий, но и равнодушие к ним.

Бюстгальтер был хороший, эластичный и призванный, согласно телевизионной рекламе, придавать женщине уверенность в тех местах, где она больше всего в этом нуждается.

Весь смак вечеринок в том, чтобы не убирать после, а убраться прочь.

Все средства хороши в любви, войне и уклонении от налогов.

Православная вера действительно сложна для разума, поэтому человеку вполне допустимо верить сердцем.

Его отличал острый ум, а профессиональная изворотливость и эгоизм придавали ему сходство с рысью или хорьком.

... всякая стоимость исчисляется в зависимости от основной - стоимости золота.

Зерно всякой жизненной перемены трудно постигнуть, ибо оно глубоко коренится в самом человеке.

Кто-то однажды обмолвился: «Судья, душою преданный концернам». И таких судей множество.

Один сильный человек всегда уважает другого.

Губернатор подумал, что этот финансист похож на новый, только что отпечатанный доллар - так он был вылощен, опрятен, свеж.

Взаимное влечение и физическая близость составляют столь неотъемлемую сторону брака и вообще всякой любовной связи, что почти каждая женщина следит за проявлениям чувства у своего возлюбленного примерно так, как, скажем, моряк, плавание которого зависит от погоды, следит за барометром.

Все мы – рабы могучего созидательного инстинкта.

Чужая душа – потемки, и, как ни стараемся мы понять друг друга, нам это редко удается.

Как ни прискорбно, но надо признаться, что большинство любовных союзов не выдерживает натиска житейских бурь, и только истинная любовь — это полное органическое слияние двух существ — способна противостоять всему, но она-то обычно и заканчивается трагической развязкой.

Или порой, еще любя, еще падая, ты просыпаешься среди ночи, когда лунный свет льется в окно на его спящее лицо, и тени в его глазницах темнее и бездоннее, чем днем, и думаешь: кто знает, чем они заняты сами по себе или с другими мужчинами? Кто знает, о чем они говорят или куда, вероятно, идут? Кто скажет, кто они на самом деле? Под их повседневностью.
И скорее всего, ты подумаешь тогда: а вдруг он меня не любит?

Меня зовут не Фредова, у меня другое имя, которым меня теперь никто не зовет: запрещено. Я говорю себе, что это не важно, имя — как телефонный номер, полезно только окружающим; но то, что я себе говорю, — неверно, имя важно. Я храню знание этого имени, точно клад, точно сокровище, и когда-нибудь я вернусь и его откопаю. Я считаю, оно похоронено. У этого имени есть аура, как у амулета, заклятие, что хранится с невообразимо далекого прошлого. Я лежу по ночам на узкой кровати, зажмурившись, и это имя, не совсем недосягаемое, трепещет перед глазами, сияет в темноте

Казалось, у них был выбор.
Казалось у нас тогда был выбор.
Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.

Но бедняжкам хотелось многократного оргазма и чтобы земля уходила из-под ног - а также чтобы им помогали мыть посуду.

Решила, что раз я наконец соизволил пригласить в своё жилище, то и в душу непременно должен отомкнуть дверь?

...через какое-то время человек не то что переходит границу, а забывает, что когда-то были какие-то границы.

Древний австралопитек может проявиться в ком угодно.

- Володя, а как насчет тебя? - вдруг спросил Березовский.
- Что насчет меня? - не понял Путин.
- Ты мог бы стать президентом?
- Я? Нет, я не тот человек. Не того ищу в жизни.
- Ну, а чего же ты хочешь? Остаться навсегда здесь?
- Я хочу... - замялся Путин. - Я хочу быть Березовским.

— Я никогда не была леди, сэр, и уже давно уронила свое доброе имя. Я могу говорить все, что вздумается, а захочу — и вообще ничего не скажу.

Иметь любовницу хуже, чем иметь жену. С этим связаны более обременительные и запутанные обстоятельства.

Не знаю, замечали вы это, сэр, или нет, но некоторые люди наслаждаются горем своего ближнего, особенно если считают, что этот ближний согрешил, – это прибавляет им удовольствия. Но кто из нас не без греха, как сказано в Библии? Лично мне было бы стыдно так упиваться страданиями других людей.

На рассвете кажется, будто вся жизнь начинается сызнова.

Быть вместе — значит чувствовать себя так же непринуждённо, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе.

Единственный шанс сказать правду – исходить из того, что написанного никто не прочтет.

Нелепая планета, нелепые проблемы, нелепый язык. Может быть, есть где-нибудь звезда, где живут просто.

Человеческая выносливость имеет пределы.

Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах.
И цветение слив в белопенных садах;

Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему,

И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна… и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.

Вот она, жизнь - сказал Макдан - вечно все тоже: один ждет другого, а его все нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. И наступает час, когда хочется уничтожить то, что ты любишь, чтобы оно тебя больше не мучило

- Слишком много сразу, - промолвил капитан. - Я обессилел от усталости. Столько событий в один день! Как будто меня двое суток держали под ливнем без зонта и плаща. Я насквозь, до костей, пропитан впечатлениями...

На Марсе тоже была пора, когда в человеке стало слишком много от человека и слишком мало от животного. Но люди Марса поняли: чтобы выжить, надо перестать допытываться, в чем смысл жизни. Жизнь сама по себе есть ответ. Цель жизни в том, чтобы воспроизводить жизнь и возможно лучше ее устроить. Марсиане заметили, что вопрос: «Для чего жить?» — родился у них в разгар периода войн и бедствий, когда ответа не могло быть. Но стоило цивилизации обрести равновесие, устойчивость, стоило прекратиться войнам, как этот вопрос опять оказался бессмысленным, уже совсем по-другому. Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем.

Мы все выбираем за и выбираем против. Я бы хотел быть человеком, который выбирает за чаще, чем он выбирает против, но подобно Сафрану и подобно тебе я обнаруживаю, что из раза в раз выбираю против того, что считаю хорошим и правильным, и против того, что считаю стоящим. Я выбираю, что я не обязан, вместо того, чтобы выбрать, я обязуюсь. Все это нелегко сформулировать.

Чем сильнее любишь кого-то, - пришел к выводу он, - тем труднее об этом сказать. Его удивляло, что случайные прохожие не останавливают друг друга на улице со словами я люблю тебя.

<...> когда человек пробует ручку, он, чаще всего, пишет либо название ее цвета, либо свое имя.

Она так часто влюблялась, что начала сомневаться, влюбляется ли вообще или с ней происходит что-то более прозаическое.

Только тот, кто сам никогда не был зверем, мог придумать таблички, запрещающие их кормить.

Его взгляд залатал дыру в самом центре моего существа.

Нельзя отгородиться от грусти, не отгородившись от радости.

Лучше потерять, чем никогда не иметь.
Я потерял, никогда не имея.